Выпуск № 9 (454) | 1976 - страница 42

вающая совершенство и глубину, остается безусловно справедливой. Между тем в анализе нашей работы она практически не применяется, из-за чего критерии оценок в значительной мере сдвигаются в сторону чисто техническую, ремесленную. В результате собственно структурное заимствование приемов выдается за продолжение определенного направления.

Например, в последние годы последователями Мусоргского без тени сомнения называются композиторы, чье творчество по сути не имеет ничего общего с принципами этого поистине народного художника. Не связано ли это с тенденцией подмены понятия народности понятием национальной характеристичности, понимаемой к тому же более чем поверхностно?

Есть еще у нас тенденция унифицировать пути новаторства, признавать его лишь при наличии «европоцентристского» уклона. Насколько это отстало выглядит в нашем советском искусстве, с характерным для него глубоким уважением к каждой национальной культуре, — говорить не приходится. Подчеркнем в связи с темой нашей беседы, что новаторство, пути новаторства разнообразны и каждый раз индивидуальны.

Новаторы и Шостакович, и Свиридов, и Прокофьев, и Хачатурян, но новаторство их разное, не приводимое к общему музыкальному знаменателю. Если именно так, принципиально разобраться в проблемах новаторства, вероятно, это приведет к вынесению более глубоких и точных оценок, оградит от наплыва конъюнктуры. Прекрасная тенденция взаимообогащения и интернационального единения культур ничего общего не имеет с нивелировкой национальных традиционных школ, а лишь помогает их расцвету.

Поэтому надо с большей ясностью отделить тенденцию взаимопроникновения культур от тенденции космополитизации, или, если это слишком резкое выражение, — от тенденции нивелировки национальных традиций.

Проанализируйте стиль преподавания композиции в специальных классах ряда консерваторий, в том числе Тбилисской, и вы увидите, что этот разговор назрел.

Уверен, в частности, что наблюдаемое еще «запоздалое увлечение», а иногда и навязывание принципов серийности продолжает наносить вред развитию нашего композиторского творчества. Дело не только в молодежи. Некоторые и более известные мастера растворились, к сожалению, в общем потоке. Я об этом уже говорил на наших собраниях, называя имена, и поэтому не буду их повторять. Добавлю только, что при глубоком уважении к творческой свободе мне до боли обидно видеть, как ярко национальное творчество некоторых талантливых композиторов при попустительстве наших печатных органов и Союзов композиторов увяло, практически ушло на второй план. Меня не покидает надежда, что эти авторы «по-новому вернутся» к своим лучшим дням. Надеюсь также, что обсуждение вопроса освоения новейших музыкальных систем с высоких творческих позиций не перерастет сегодня, как это нередко бывало раньше, в пустые, но болезненно сказывающиеся на жизни и настроении людей ссоры. Еще раз хочу сказать, что ныне, в свете огромной ответственности перед развитием мирового искусства, ограничение себя чисто салонными музыкальными интересами представляется досадным умалением наших задач.

Нередко приходится слышать сетования музыкантов на слабость музыкального образования в стране. В этих выступлениях есть справедливое зерно лишь в отношении раздела общенародного музыкального образования, так как специальное музыкальное образование в Советском Союзе достигло поистине грандиозных высот. Но, увы, воспитанию хороших музыкальных вкусов аудитории порой наносит вред продукция самих наших композиторов. Особенно забавно получается это с авторами, творчество которых странным образом раздвоено: одну музыку, так называемую «новаторскую», они пишут для «элиты» — узкого круга музыкальных гурманов, другую — дешевую продукцию «на грани» для слушателей непритязательных.

Мне кажется, что в обоих случаях такой автор идет на поводу у поверхностной моды и в обоих случаях он проявляет себя как стяжатель, приспособленец.

Я услышал здесь в выступлении Реваза Кондратьевича и такую нотку: что новаторство, дескать, будет оценено позже, — сейчас новаторам трудно, тяжело. Интересно, а кому легко? Назовите хоть одного серьезного автора, которому было бы легко? Каждому, кто стоит на принципиальных позициях, всегда бывает трудно пробиваться, потому что музыка тоже есть борьба, так же как и сама жизнь.

Но плохо, когда в борьбе используется не только чисто музыкальное оружие. Многое у нас раздается по чинам и положению. Это и в издательствах, и в формировании программ. Нередко и оценка сочинений зависит от общего творческого, а то и организационного положения того или иного члена Союза. А людям, выступающим против этого, нередко сильно достается.

Все-таки, несмотря на все сказанное, я считаю, что в нашей жизни произошел перелом, и мне кажется, мы можем сейчас более реально и спокойно оценивать работу друг друга. Надо только окончательно освободиться от вкусовщины. И если то, что мы слышим, не соответствует нашим личным представлениям, не считать, что все это неинтересно, плохо, не навешивать друг на друга ярлыки. Если человек говорит искренно, с убеждением, не глядя ни на что, его надо выслушать, может быть, не согласиться, но внимательно выслушать. Я вспоминаю, как замечательно представлял французский композитор Дютийё свою группу в Канаде. В каждом из своих коллег он старался найти что-то хорошее, ценное. Вот такая теплота отношений друг к другу, бережность — достойный пример для подражания. Разумеется, это не исключает ни творческих схваток, ни споров.

Мне вспоминаются времена, когда вокруг журнала «Советская музыка» в 50-е годы собирался хороший, заинтересованный в работе актив. Композиторы часто приходили туда и приносили свои новые сочинения, показывая их впервые именно там: несмотря на все недостатки, тогдашний редактор Г. Хубов был человеком, который смог собрать вокруг себя людей. Хотя у меня есть известные претензии к журналу «Советская музыка», я уважаю редакцию за то, что она берет на себя смелость выступать «против шерстки», и я хочу обратиться к редакции с большой просьбой — поддерживать и развивать дружескую, творческую, принципиальную обстановку. Вообще, надо, чтобы освещение проблем было объективное, чтобы оно шло за жизнью, чтобы выступления отличались истинно товарищеским тоном. А то прошел съезд или пленум, что-то имело успех, получило широкий отклик, а потом на страницах прессы это иногда подается так, что нельзя понять, как было на самом деле. Так бывает и в журнале...

Я хочу еще предостеречь и себя и других от слишком поспешных заключений и выводов в отношении того или иного произведения, чтобы нам в течение одного года не приходилось менять свое мнение. Это относится не только к новаторским в кавычках сочинениям, но и к подлинно новаторским, и вообще ко всем сочинениям. Поспешности высказывания не должно быть. И надо уметь признавать свои ошибки. Никогда в жизни я не читал, допустим, такой музыковедческой статьи: я ошибся, дорогие друзья, это сочинение я недооценил или переоценил, мне показалось, что оно новаторское, а на поверку оказалось самым обыкновенным. Или наоборот: тогда я не услышал в нем своеобразия, а вот сейчас слышу. К сожалению, такой искренности, критической, творческой, у нас стало очень мало.

Вместе с тем в жизни и деятельности человека должна чувствоваться какая-то стержневая идея. Очень часто я не чувствую никакой идеи в высказываниях даже известных музыкантов: сегодня человек может сказать одно, завтра — другое; как подскажет ситуация, как подскажет сложившаяся в Союзе композиторов атмосфера. Это плохо. Естественно, что мы уважаем тех людей, которые последовательны в своей позиции.

Я глубоко убежден, что в последнее время у нас очень многое прояснилось. Я горжусь нашей грузинской композиторской организацией. Мне кажется, что многие талантливые люди работают здесь с большой пользой для родной культуры.

А. Баланчивадзе

В выступлении Отара Васильевича были некоторые противоречия. С одной стороны, он говорит, что нужно быть скромным, не торопиться с оценкой, подождать, а с другой — призывает быть смелым в суждениях и, если через какое-то время окажется, что был неправ, — признаться в этом. Я думаю, что чрезмерно длительное обдумывание впечатления ограничит выражение его непосредственности. Другой вопрос, что оно может быть спорно или ошибочно; это уже, конечно, время уточнит.

Еще раз повторяю, что критерий новаторства неприменим к каждому. Есть много авторов, которые пользуются новейшими техническими средствами, но это не значит, что они и есть новаторы. Это совершенно разные понятия. Новатор — это большое явление, огромное явление в жизни, совершенно не сводимое к средствам выразительности.

Г. Орджоникидзе

У меня вопрос к Андрею Мелитоновичу. Выступая против «псевдоноваторства», Вы сказали, что иногда композитор берет какой-то характерный ритм или другой элемент национальной лексики и считает, что таким образом проблема народного решена. Вы назвали это спекуляцией. Мне интересно Ваше мнение по следующему вопросу. Когда композитор берет характерный ритм — а ритм является очень объективным выразителем духа нации, — разве он не привносит в сочинение какую-то национальную черту, определенное объективное начало?

Можно привести примеры не только из грузинской, а, скажем, из венгерской, немецкой музыки. Вот у Бартока в Четвертом квартете есть сериальные моменты,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание