ступени a-moll. Так создается характерная для автора двойственность тональной настройки — фактор, богато использованный в процессе развития квартета. В третьем разделе темы оба центра притяжения явно ослабляют свое действие, и скрепляющая роль возлагается главным образом на аналогии в интонациях. Но за максимальной неясностью сразу же следует отчетливое прояснение — сильно подчеркнутый звук тоники b-moll. Таким образом, очень сердечный и очень простой лирический импульс в начале темы становится психологически углубленным, испытывает фазы странной, озадачивающей неопределенности, «поисков», нового обретения опоры. Мы видим в этой структуре сжатое воплощение целого сюжета, развитию которого и посвящена вся композиция квартета.

Главный конструктивный принцип разобранной темы — утверждение с помощью нарушения или колебания — сближает ее со множеством других мелодий Шостаковича, где число звуков различно и где новые звуки свободно чередуются с повторяющимися.

Я не буду утомлять читателя новыми примерами и анализами. Задача моя более ограничена. Я хотел лишь подчеркнуть, во-первых, неразрывную связь в музыке Шостаковича тональных и атональных моментов, во-вторых, наличие целой шкалы явлений, расположенных между этими крайними точками; в-третьих, отчетливую образную направленность всех без исключения тем Шостаковича, в том числе и атональных.

*

Повлияла ли техника додекафонии на стиль Шостаковича? Быть может, найдутся веские основания, чтобы ответить: «отчасти», «отдельными своими элементами» (лично для меня это сомнительно). Однако более очевидным является другой факт: додекафонная техника как система, как универсальный принцип оставалась органически чуждой Шостаковичу до конца его дней.

Эта техника неприемлема была для него по многим причинам. Прежде всего потому, как я думаю, что по природе своего дарования и по духу своего творчества он был чужд всякому догматизму. Его художническая страсть к существу дела, то есть к познанию средствами искусства самой жизни — вместе с ее собственным пульсом, ее гранями, ее процессами, ее формами, — такая страсть не могла бы стерпеть оков, накладываемых «абсолютными решениями». А додекафония, как ее в идеале задумал Шёнберг, претендовала именно на «абсолютные решения». Менее всего Шостакович был натуралистом, копировщиком жизни. Его искусство всегда являлось смелым, оригинальным по истолкованию опосредованием натуры. Отсюда нередо проистекали памятные многим споры о Шостаковиче: не все из его оригинальных находок сразу становились понятными, ибо, как всякий большой мастер, он всегда был впереди. Но воля художника никогда не превращалась у него в деспотическую власть какого-нибудь отвлеченного принципа или формального приема.

Упомянув о Шёнберге, необходимо кое-что в этой связи добавить. Радикализм этого тоже очень страстного художника происходил из его неистовых самоотверженных поисков художественной правды. Романтическая музыка рубежа XIX–XX веков, в которую и он сам внес немалую лепту, предстала его взору как коварный самообман. Все изысканно «красивое», капризно-субъективное — ложь, вязкое болото самоублажения; долой идеализацию, необходима суровая, жестокая правда! — приблизительно так можно сформулировать внутренние стимулы, приведшие Шёнберга к его стилистической реформе. Трагическая черта этого художника — его прямолинейность. Ненавидя идеализацию, он избирает другую крайность, как бы отжимая из реальности все то, что может спровоцировать на активную надежду, непосредственный порыв, утешение. Прямолинейность и подвигла Шёнберга на создание догматической системы додекафонии — кодекса, гарантирующего от рецидивов романтической выразительности. Однако то, что стояло за этой реформой, было исторически более органичным и существенным. Имею в виду шёнберговский бунт против прекраснодушия, против упоения чувственной красотой или «красивостью», его неприкрашенно суровую лепку образа, его «аскетизм правдивости». Все это, выраженное у самого Шёнберга в виде некоей «эссенции», то есть с характерными для него преувеличениями, вошло впоследствии как элемент, или как тенденция в музыку более гармоничных формаций. Вместе с тем рационализм, выдвинутый нововенской школой, имел другую судьбу. В более одностороннем и абсолютизированном виде он стал основой послевоенного музыкального «авангарда». А по сравнению с таким «авангардом» не только Малер, Дебюсси, Скрябин, но и Шёнберг и Берг воспринимаются как художники «иного берега»: ведь все они творили ради людей и верили в великую гуманистическую силу искусства.

Послевоенный «авангард» — если посмотреть правде в глаза — одна из руин, оставленных второй мировой войной. Были разрушенные города, разрушенные семьи, искалеченные

люди. Были и опустошенные души. Опустошенные безверием, скептицизмом, подавленные и слабые и тем более склонные к сублимации, к фантомам, к забавам чистого умозрения. Такова, как мне кажется, историческая и психологическая почва нового «авангарда». Конечно, в том, что произрастало на этой почве, сплетались разные концепции — от самодовлеющего рационализма до наивного отождествления «левой» музыкальной техники с социально-идейным прогрессом. Но всюду оставалось общее, родовое — холод эстетического умствования, нечувствительность к реально человеческому, лежащая в самой психологии такого творчества, в его исходных импульсах. Возникшее в этом неблагодарном климате мнимое искусство, никогда и никого не согревшее, так и не получившее доступа к духовной жизни современников, если и войдет в историю, то лишь как печальный след времени.

Понимая это, мы с тем большей благодарностью оцениваем усилия других душ — сильных и стойких, пронесших через многие и разные годы живое, совестливое, горячее отношение к жизни и человеку. Именно таким мы знаем и любим Дмитрия Дмитриевича Шостаковича.

СТРОКИ ИЗ ПИСЕМ РАДИОСЛУШАТЕЛЕЙ

«Музыка Шостаковича делает нас мужественными...»

...у рабочих Адмиралтейского завода

...В творчестве Шостаковича нашла отражение эпоха XX века — от революции 1905 года до наших космических дней, все ее кипения, борения, страсти. Шостакович всегда на гребне событий, его музыка созвучна самым глубоким человеческим чувствам, она будит мысль, зовет к действию.

Т. Матора
работница, г. Пенза

...Шостакович занимает особое место в мировой музыкальной культуре, потому что музыка его, неразрывно связанная с советской действительностью, отражает великие революционные преобразования.

Своей музыкой композитор дает нам почувствовать жизнь. Он, как горьковский Буревестник, — в мире, открытом настежь бешенству ветров. Он позволяет познать радость жизни — борьбы и созидания. Он дает счастье войти в большой мир, прекрасный и тревожный. Мир большой музыки.

В. Люлин
г. Владимир

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

СТРОКИ ИЗ ПИСЕМ РАДИОСЛУШАТЕЛЕЙ

«Музыка Шостаковича делает нас мужественными...»

...у рабочих Адмиралтейского завода

Содержание