Выпуск № 9 (454) | 1976 - страница 38

тор показал мне фотографию времен ленинградской блокады, на которой Дмитрий Дмитриевич снят в пожарной каске и форме (во время блокады, как известно, он входил в добровольную пожарную дружину). Вот две яркие «ипостаси» одного и того же явления: Ленинградская симфония и добровольная пожарная дружина. Дмитрий Дмитриевич воспринимал и то и другое с поразительной серьезностью.

Однажды в Будапеште я провел его в «Погреб Матьяша» отведать халасле (венгерскую уху). Я предупредил гостя, что, возможно, халасле окажется для него непривычно острой. Шостакович попробовал потом положил в свою тарелку изрядное количество перца и лишь после этого сказал: «Вот теперь очень вкусно».

Помнится еще один прекрасный день, проведенный на Дунае. Живописные берега, исполненное достоинства ровное течение реки целиком захватили Дмитрия Дмитриевича; тогда, кажется, он слился с этим излучаемым всем спокойствием и величием. И эти полчаса, проведенные в Вышеграде, вспоминаются мне, когда я слышу медленные части его симфоний и струнных квартетов, спокойные и бесконечно плавные.

В последний раз я видел Дмитрия Дмитриевича в Берлине, куда он приезжал на премьеру «Катерины Измайловой». К сожалению, каждый из нас был очень занят, и нам не удалось поговорить, а поэтому так и не удалось попрощаться...

Это был самый великий творец социалистического музыкального искусства.

*

Эмиль Петрович

Чем для меня дорог Дмитрий Шостакович? Есть ли для меня что-нибудь поучительное в его жизни, может ли служить примером его позиция художника?

На первый взгляд эти вопросы кажутся лишь риторическим приемом. Но ставил я их серьезно и искренне...

Шостакович — подлинный классик. Его способность отражать в творчестве всю полноту жизни, драматическая сила, простота и лаконичность его высказываний, мелодичность, гармоническая и ритмическая ясность его языка могли казаться почти скандальными в той волне западного ультрановаторства, которая грозила затопить наше столетие. Композитор неизменно обращался к самым важным проблемам человеческой жизни и всегда выражал свои музыкальные мысли естественным для него языком.

Он стал свидетелем горестных и прекрасных, трагических и вдохновляющих исторических поворотов в судьбе своей Родины. Он прошел трудный путь к своей вершине — любви и признанию миллионов. Популярность, широкое исполнение музыки Шостаковича — естественны и привычны для всего мира.

Неоспоримый факт, что венгерская музыкальная жизнь многим обязана его творчеству. Мы приникаем к этому живительному источнику, черпая в нем вдохновение и веру в великую силу музыкального искусства.

*

Великобритания

Квартет «Fitzwilliam»

Кристофер Роуланд,

первая скрипка

Когда я пишу эти строки, квартет «Fitzwilliam» готовится к открытию серии концертов, в которых будут исполнены все пятнадцать квартетов Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Эта серия — итог нашей глубокой связи с музыкой Шостаковича, связи, проявившейся с самого первого выступления нашего ансамбля в 1969 году. С тех пор мы постепенно включали в репертуар все квартеты Шостаковича, а на протяжении трех последних лет жизни композитора нас поддерживали и вдохновляли его письма.

Нам довелось познакомить английскую публику с Тринадцатым, Четырнадцатым и Пятнадцатым квартетами, и эти премьеры мы считаем «звездными часами» своей артистической судьбы.

Я никогда не забуду, как мы разбирали с листа Четырнадцатый квартет. Доиграли до конца вторую, медленную часть, и, хотя следующая, третья, по авторскому указанию, должна идти attacca, мы не могли нарушить звучание Adagio и, потрясенные, сидели несколько минут в полной тишине.

Я замечал, что, оценивая новую партитуру, наши музыкальные критики, как правило, действуют с большой осторожностью и осмотрительностью; для подкрепления своих мыслей они выбирают хорошо звучащие общие слова и создают сложные философские построения. И, несмотря на это, часто ошибаются. Не такова была реакция английской прессы на наши исполнения и записи квартетов Шостаковича: все рецензенты были единодушны в своем восхищении этой музыкой.

Иногда после концертов к нам за кулисы приходили слушатели. Среди них были дети и старики, деловые люди, студенты, рабочие — все они восторженно говорили о Шостаковиче. Многие наверняка впервые знакомились с его творчеством, многие не обладали никакой специальной подготовкой, но были захвачены с первых же тактов. «Вот музыка, — говорили они, — которая не отрицает мелодию, которая никогда не бывает скучной и сухо-интеллектуальной, но обращается к нашим сердцам».

Мне кажется, трудно найти более красноречивое свидетельство гения Шостаковича, чем то, которое дают пятнадцать его квартетов.

Композитор пригласил наш ансамбль приехать в Москву в сентябре 1975 года. За четыре недели до поездки пришло трагическое известие о его смерти. В телеграмме, которую мы немедленно послали в Москву, было всего пять слов: «Его музыка будет жить всегда».

Алан Джордж,

альт

Где-то в начале 1972 года я обратился к Шостаковичу с письмом, испрашивая разрешение на исполнение в Англии его Тринадцатого квартета. Сочинение появилось двумя годами ранее, и мне казалось несправедливым, что английская публика до сих пор не имела возможности услышать его. Ответ пришел очень быстро: композитор не только давал разрешение, но и приветствовал нашу идею, выражал надежду, что сам сможет приехать на английскую премьеру Тринадцатого. Вскоре он прислал нам партитуру и партии и снова упомянул о своем желании послушать нас.

Мы были в замешательстве: нам тогда трудно было понять, почему прославленный маэстро хочет слушать игру никому не известных молодых людей, и лишь потом, лучше узнав Шостаковича — через его письма, через его музыку, наконец, посредством личных встреч, — я осознал, что тяжело больному композитору на склоне лет доставило радость известие о том, что созданное им продолжает жизнь в сердцах новых поколений.

По его прибытии в Йорк мы убедились: он готовится выполнить данное нам обещание — первый из многих случаев, когда Шостакович был абсолютно верен своему слову. По выбору своих коллег именно я должен был встретить Шостаковича на вокзале. За время ожидания я так переволновался, что даже не смог произнести тщательно заготовленную приветственную речь.

Конечно, я сразу узнал композитора, хотя раньше представлял себе иначе его облик — мне думалось, он меньшего роста. Дмитрий Дмитриевич догадывался, как труден будет первый публичный концерт в его присутствии, и потому предложил проиграть ему сочинение до концерта в порядке репетиции. (Думаю, при всей непревзойденной скромности, он понимал, что значит для нас — как и для всякого иного музыканта — возможность играть перед ним.) Кажется, он остался доволен, замечания касались только некоторых динамических обозначений (особенно для pizzicato) в партитуре. Мы были глубоко тронуты тем, как он заботился о нашем спокойствии на концерте, пренебрегая собственными планами, жертвуя собственным отдыхом.

Вероятно, каждый, кто имел счастье присутствовать на концерте в Йоркском университете, долго не забудет того вечера. Присутствие композитора взволновало аудиторию, всякий слушатель чувствовал себя причастным великому. Шостакович, в свою очередь, был явно взволнован приемом публики: наверное, он привык к выражениям восторга, и все же принимал овации так, как будто это было первый раз в его жизни. (Аналогичная ситуация повторилась несколькими днями позже, во время премьеры Пятнадцатой симфонии в лондонском «Royal Festival Hall».)

На следующее утро Шостакович пригласил нас к себе в гостиницу, мы снова играли ему. Трудно выразить, сколь ценными были для нас эти часы: играя автору, мы видели его лицо, мы общались с ним самым живым и непосредственным образом. Потом мы провожали

Квартет «Fitzwilliam»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Эмиль Петрович

*

Великобритания

Квартет «Fitzwilliam»

Кристофер Роуланд,

Алан Джордж,

Квартет «Fitzwilliam»

Содержание