Выпуск № 1 (446) | 1976 - страница 4

гда» — эти две глобальные идеи встают во весь рост в музыке трех титанов. Каждый из них отражал время по-своему, по-своему воплощал и вечные проблемы, которые волновали художников разных национальностей в различные века.

Три имени — три судьбы...

Страстное стремление найти себя в социалистической действительности привели Мясковского к поиску актуальной темы, например в Двенадцатой симфонии (написана к XV-летию революции), связанной со строительством советской деревни; в навеянной непосредственными переживаниями военных лет поэме-кантате «Киров с нами»; наконец, в его высших достижениях — Двадцать первой и Двадцать седьмой симфониях. Что может быть выразительнее, чем слова, сказанные самим художником в его «Автобиографических заметках» и красноречиво свидетельствующие о его позиции истинного гражданина: «Давно занимающая меня мысль дать в музыкальных образах выражение чувств, связанных с личностью наших великих современников, перестраивающих с гениальной прозорливостью и мудрой неуклонностью нашу жизнь, опять же упирается в чувство известной недозрелости моего музыкального языка и даже музыкального мышления. Но идея эта — моя мечта, и как таковая должна когда-нибудь сбыться, как сбываются сейчас у нас самые увлекательные мечтания лучших представителей человечества — всех веков и народов». Завидные скромность и чувство ответственности!

Вспомним Прокофьева. Его «Повесть о настоящем человеке» и ораторию «На страже мира», «Балладу о мальчике, оставшемся неизвестным» и праздничную поэму «Встреча Волги с Доном», оперу «Семен Котко» и кантату «К 20-летию Октября». Не просто общественно-важная тема, — новаторское прочтение ее — вот что знаменательно, в частности в последнем из перечисленных произведений. Поистине это звуковая фреска! Как органичны здесь омузыкаленные слова марксистской публицистической прозы, сколько страсти, темперамента в отражении революционных идей, сколько возвышенного лиризма! И до чего интересен синтез симфонически обобщенного высказывания с почти зрелищной театральностью оперно-ораториального склада! Самое же главное — гражданское прозрение художника, лишь недавно возвратившегося в социалистическую Россию, музыка которого обладает огромной силой воздействия на слушателей.

О Шостаковиче говорят не иначе как о музыкальном летописце нашей эпохи. В самом деле, на протяжении всего творческого пути он шел рядом со своим народом, воплощал в музыке его победы и горести. Взять хотя бы симфонии: Вторая и Третья — «Посвящение Октябрю» и «Первомайская». Через десятилетия встречаются они со своими сестрами — Одиннадцатой симфонией, рассказывающей о событиях 1905 года, и Ленинской — Двенадцатой; Седьмая и Восьмая — повести военных лет. «Казнь Степана Разина» — поэма народно-освободительной борьбы. А симфонии без объявленной программы — Четвертая, Пятая, Шестая, Десятая, Пятнадцатая? Разве не переживания нашего современника в сегодняшнем мире отражают они?

Три корифея советской музыки донесли до наших дней, как сосуд святой воды, самые плодотворные традиции русской культуры. Мясковский явился продолжателем Скрябина и Чайковского, Прокофьев дал новую жизнь художественным заветам Глинки, Бородина, Римского-Корсакова; Мусоргского и Чайковского называют прежде всего среди предтечей Шостаковича. Однако все эти традиции они «испытывают», осмысливают собственным опытом, продлевая их жизнь, отбирая самое ценное, стойкое.

Восприняв, скажем, от Скрябина эмоциональную полетность, порывистость, Мясковский умеет сдерживать ее рациональными качествами своей художественной натуры. Общеизвестны творческие связи Шостаковича с Малером, но если у австрийского автора преобладает обостренно субъективное видение мира, то в искусстве советского художника, наряду с этим, сильны тенденции объективного свойства...

Мы говорим — Мясковский. Имеем в виду музыку, полную импульсивной динамики, беспокойной мысли, интеллектуальной насыщенности, трепетно нежной лирики; стихия чувств в ней постоянно сдерживается силой воли; тут много «чуть-чуть», которые отделяют ее резкой гранью от пассивно традиционалистских опусов. Эти «чуть-чуть», например, в утонченной гармонической вязи, в неожиданном «поведении» жанрово окрашенного тематизма, в нюансах полифонического и фактурного развития материала.

Мы говорим — Прокофьев. Имеем в виду оптимистическое приятие мира, веру в жизнь, в созидательное могущество человека. «Александр Невский», «Ромео», «Семен Котко», «Война и мир». Сколько тут тепла и подлинной поэтичности, красоты человеческих отношений! И как непримирима борьба с варварством, жестокостью, фанатизмом. Подобно доброму сказочнику Андерсену, Прокофьев

любит раскрывать сложные нравственные проблемы в аллегорической форме. Певец душевной красоты, одухотворенных картин природы, поэзии детства, он искусно воплощал бурную энергию, стремительный пульс нашего времени; в борьбе с тёмными сторонами бытия был великолепным Мастером смеха. Острота непосредственного ощущения жизни, упоение ее чувственной полнотой обусловили зримую конкретность, выпуклую «осязаемость» его образности.

Прокофьев — гениальный мелодист XX века, в период интонационной нейтральности вернувший мелодии ее первостепенное значение, — не представлял себе музыку без эстетически значимого тематизма. Он расширил возможности диатоники, обновил язык гармонических сопряжений, создал индивидуальные типы ритмики, фактуры, оркестрового мышления, освежил схемы оперного жанра, утвердив в современном музыкальном театре эпопею, повесть, сказку, буфф. Он прошел длинный путь оперного драматурга, освоив широчайший диапазон вокального стиля — от декламационно-речевого («Игрок») до «просторного» песенно-обобщенного («Семен Котко»).

Наконец, мы говорим — Шостакович. Подразумеваем охват широчайшего круга жизненных явлений, масштабность, философский характер идей, истовое обличение насилия и зла, страстное стремление к благу человечества, проповеднический, духоборческий тон высказывания, особую концентрированность содержания, свободно сочетающего, например, на образном уровне — трагедию с сатирой, на технологическом — полифонический склад с гомофонным. Шекспира, Микеланджело, Эль Греко называют сейчас рядом с именем Шостаковича.

Словно изваянными в мраморе встают перед нами постоянные темы его искусства в памятнике, который он воздвиг себе, в Сюите на стихи Микеланджело: «истина», «любовь», «разлука», «творчество», «смерть», «бессмертие».

Шостакович — создатель новых типов мелодического и ладового развития (вспомним его длительные развертывания, искусство вариантности, излюбленное понижение ступеней лада). Очень многогранна в его произведениях и сфера ритма. Каждому музыкальному образу придан индивидуальный ритмический облик, необычны и тоже чрезвычайно многогранны виды полифонического мышления, симфонической драматургии.

Прокофьев и Шостакович — две равновеликие фигуры советской музыки; как две плодотворнейшие ветви одного древа отечественной культуры, они сконцентрировали в своём искусстве характернейшие особенности реалистического искусства.

Прокофьев — это прежде всего эпос и лирика. Шостакович — это драма и трагедия.

Прокофьев — театральный драматург всегда и везде, в том числе и в инструментальных жанрах. Картинность — как бы способ его мышления. Гениальный симфонист, Шостакович отражает события жизни прежде всего в процессуальности — от ранних импульсов к окончательному созреванию.

Преемники передовой русской интеллигенции, Мясковский, Прокофьев, Шостакович... внесли в советскую музыку ценнейшие традиции высокого этического смысла, пламенную мысль, дерзновенный интеллект, глубокую поэтичность. Их творчество — живое отражение гроз и бурь нашего времени — обращено к человеку, пронизано силой истинно революционного гуманизма.

Нас сейчас удивляет, но и трогает, восхищает факт, из-за которого Прокофьев отказался от балета по мотивам «Отелло»: «Боюсь Яго. Здесь слишком много зла».

Яркий пример демократизации искусства — творческий путь Мясковского, характерный постепенным обретением, завоеванием массового слушателя. От влияний модернизма, мучительных противоречий субъективистско-пессимистических высказываний к просветленности стиля, элементам русской песенности, злободневным темам современности. А разве опора на различные жанры фольклора у всех трех авторов не есть прямая направленность на слушателя? Сколько индивидуального, одновременно, внесли они в трактовку этих жанров...

Интересно проследить, как исподволь менялся облик Прокофьева по возвращении на родину. Художник сознательно устремился к идеям окружавшей его жизни, стал неотделим от ее помыслов. Его стиль освобождался от крайностей эксцентриады, первобытного скифства, натуралистичности «машинных ритмов», обретая гармоничность, реалистическую полноту.

Не знаю, можно ли ярче сказать о музыке Шостаковича, в частности о Седьмой симфонии, чем это сделал Евгений Петров: «Я видел и переживал прощание матерей с детьми и нежность невест с женихами, идущими на фронт... и полевой перевязочный пункт, и врача в окровавленных резиновых перчатках, и сестру, принимающую последний вздох героя, и нашу русскую природу, и детей, и человеческую страсть, и нежность, и горе, и улыбку, и мужество бойца, и все

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание