Выпуск № 1 (446) | 1976 - страница 52

Все это смело и в полной мере можно отнести к Чюрлёнису-творцу, в котором музыкальный и живописный таланты слились не только в единое творческое дарование, но и в единое мировоззрение, в единую жизненную философию.

Вряд ли Чюрлёнис стал и композитором, и художником только от того, что был равно одарен в обеих областях искусства. Вероятнее предположить, что он слышал весь видимый им мир, и, все, что в окружавшем его мире звучало, представлялось ему зримым.. Чудесным образом он объединил в себе одном то, о чем Асафьев говорил как о свойстве, раздельно появившемся у художников и у композиторов. И, конечно, нет сомнений в том, что прежде всего Чюрлёнис услышал дивную природу родной Латвии и увидел прекрасные песни своей Родины.

Возможно, именно этим и объясняется обращение Чюрлёниса-композитора к таким программно-живописным темам, как «Море», «В лесу», а Чюрлёниса-художника к таким музыкальным формам, как фуги, прелюдии и, особенно, многочастные сонаты: «Соната моря», «Весенняя соната», «Соната солнца», «Соната весны»... Можно предположить, что постоянное слышание и видение мира в его непрерывном развитии, в движении и привело Чюрлёниса к мысли объединить характерное для живописи — фиксация одного момента — с характерным для музыки — с движением. В живописных сонатах Чюрлёниса мы и видим, и слышим своеобразное музыкальное развитие зрительных образов. И, вероятно, не случайно сонаты в живописи Чюрлёниса преобладают над обычными циклами. Ведь цикл — это скорей сюита, то есть смена разных состояний, а соната — это диалектическое развитие идеи с переходами в качественно новые состояния.

Мы знаем, какого напряжения стоит композитору работа его внутреннего слуха, творящего то, чего еще никогда никто не слышал, а художнику — работа его внутреннего зрения, создающего то, чего еще никто никогда не видел. Каким же гигантским напряжением была полна жизнь Чюрлёниса, в духовном мире которого одновременно все виделось и все звучало! Остается только поражаться, как Чюрлёнис выдерживал это чудовищное, титаническое напряжение!..

И можно ли удивляться, что мир, воплощенный в его искусстве, так огромен и предстает перед нами зачастую таким своеобразным, непохожим на мир других творцов?! Мир этот начинается с простых литовских песен («наших песенок», как их ласково называл Чюрлёнис), с родных полей, лесов, рек, озер и устремляется в беспредельные просторы космических мечтаний.

Поражающая самобытность Чюрлёниса приводила некоторых исследователей его творчества в недоумение. Не все смогли понять и оценить его искусство так, как его сразу же поняли и оценили выдающиеся творцы, современники Чюрлёниса — Максим Горький, полюбивший творчество литовского художника за то, что оно заставляло его «размышлять как писателя», и Ромен Роллан, восхищенно сравнивший Чюрлёниса с Христофором Колумбом, открывшим новый «духовный континент» в области искусства.

Односторонняя увлеченность одной лишь самобытностью Чюрлёниса, «непохожестью» его искусства на искусство других, живших и творивших в ту же пору художников и композиторов, приводила порой к тому, что Чюрлёнис становился словно одиноким в мировом океане искусства.

То, что вокруг имени Чюрлёниса, его творчества кипели горячие споры, отзвуки которых слышны еще и в наши дни, то, что оценки его искусства располагались в диапазоне от чуть ли не полного отрицания до восторженного восхищения, — это естественно. Так всегда бывало при появлении выдающихся, подлинных талантов новаторского склада. Но не потому ли, что вокруг Чюрлёниса порой искусственно создавалась атмосфера некоего художественного одиночества, его и пытались «присвоить», «взять на вооружение» самые разные течения буржуазного искусства XX века вплоть до современного авангардизма?! Каждому ведь лестно считать гениального творца «своим», стоять с ним в одном ряду!

Но Чюрлёнис никогда не был одинок, как вообще не может быть одиноким подлинное искусство. И не в безвоздушном пространстве родилось и созревало его прекрасное творчество. У него были и свои предшественники, и свои единомышленники-современники, и свои талантливые последователи — композиторы и художники современной Литвы.

Чаще всего в прежние годы подмечались связи Чюрлёниса лишь с талантливыми русскими художниками, составившими объединение, известное под названием «Мир искусства», с традициями польской и немецкой музыки, отчасти с творчеством Скрябина и Дебюсси. Однако самые глубинные связи, затрагивающие жизненные основы искусства Чюрлёниса, ведут нас прежде всего к русской классике.

Не надо, конечно, искать формальной схожести музыки Чюрлёниса с музыкой Чайков-

ского или Римского-Корсакова. Но разве не роднит их творчество безграничное преклонение перед природой родной земли, перед своим народом, перед его песенным и поэтическим искусством?! А разве не сближает их музыку та самая «поющая пейзажность», о которой говорил Асафьев?! Право же, симфонические поэмы Чюрлёниса «Море», «В лесу» не отгорожены непереходимой стеной ни от «Зимних грез» Чайковского, ни от его «Времен года», ни от музыки рассвета в «Евгении Онегине», ни от «морских» партитур Римского Корсакова или его же «Сказания о невидимом граде Китеже», «Снегурочки»...

Не надо искать и буквального, внешнего сходства пейзажей Чюрлёниса с пейзажами Левитана. Но разве можно не заметить роднящего их свойства — удивительного умения слышать родную природу?! И разве при всей самобытности, несхожести обоих художников нет какой-то внутренней близости между «Покоем» Чюрлёниса и «Над вечным покоем» Левитана, между весенними колоколами поэта литовской природы и «Вечерним звоном» поэта русской природы?!

При всей своей дерзкой смелости, новизне и необычности, творчество Чюрлёниса глубокими, внутренними нитями связано с передовым русским искусством той поры, с самыми лучшими его представителями. И так же, как они, Чюрлёнис навечно связал свою судьбу с родной землей, родным народом, родным искусством. Об этом во весь голос говорит его творчество в обоих своих проявлениях — и в музыкальном, и в живописном.

Став первооткрывателем литовской симфонической музыки, Чюрлёнис очевидно почувствовал и осознал, что, поднявшись на вершины симфонизма и указав путь к этим вершинам своим молодым соотечественникам, он должен укрепить фундамент литовской музыки. И он возвращается к животворному источнику музыкального искусства — к народной песне. Он оставляет свои записи и обработки народных песен как завещание молодой поросли литовской и далеко не только литовской музыки. Он словно говорит: «Будьте смелыми, идите к высотам музыкального искусства, но не теряйте народную почву! От нее нельзя отрываться, даже достигнув самых высоких вершин!..»

И не находим ли мы нечто подобное в его живописи? Вот его триптих «Мой путь» — удивительное произведение! Первая картина — начало восхождения; вторая — восхождение нарастает, третья — достигнуты величественные высоты. Но обратите внимание — с этих заоблачных, ослепительно чистых, белоснежных высот внизу явственно видна земля. Родная земля с зеленой долиной, с извилистой рекой. Разве это не такое же завещание, но обращенное уже не к музыкантам, а к молодым художникам! Мы опять словно слышим слова Чюрлёниса: «Смело идите к высотам! К таким высотам, какие подскажет вам ваша творческая мечта! Но помните, что подняться к этим высотам вам может помочь только родная земля, родной народ! Не забывайте о них никогда!..»

И, наконец, последний пример, многое раскрывающий в творчестве Чюрлёниса, в его личности. Есть у него глубоко запоминающаяся картина, названная коротким, но огромным словом — «Дружба»: человек держит в руках пылающий, огненный шар. Как и многие другие картины Чюрлёниса, «Дружба» вызвала множество самых разных толкований. Чаще все эти толкования пытались вложить в ладони человека... раскаленное солнце!

А вот ключ к пониманию этой картины, и более того, к пониманию всего своего искусства, всей своей короткой, но прекрасной жизни, дал сам Чюрлёнис. В письме к писательнице Софии Кимантайте, нежно любимому другу и жене, есть у него такие слова: «Как это чудесно — быть нужным людям и чувствовать свет в своих ладонях. Вы не представляете себе, как я горд, что мы, Ты и я... можем кое-что дать людям».

Вот какой свет вложил Чюрлёнис в раскрытые ладони человека: свет нежной любви и честной дружбы к людям, свет счастья от сознания, что ты можешь сделать им добро!

Таков был Микалоюс Константинас Чюрлёнис — гениальный творец и мастер, мудрый мыслитель и человек кристально чистой души. Он рано ушел из жизни, но остался нашим современником. Он принадлежит и своей прекрасной родине — Литве, и всем народам нашего великого государства, и вместе с тем — всему миру.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание