Выпуск № 1 (446) | 1976 - страница 36

Игорь и Ярославна. В результате его кончина может быть воспринята зрителями как героическая гибель мученика за правое дело.

Во втором акте совершенно неожиданное впечатление производит Кончаковна. По мизансцене она почти все время лежит на земле, буквально под ногами у Владимира Игоревича, даже в ту минуту, когда он ищет и зовет ее: «Где ты, где?..» Не оправдано, с моей точки зрения, участие русских девушек-пленниц в «Половецких плясках». У Бородина пленницы, поющие хор «Улетай на крыльях ветра», — отнюдь не русские, это, скорее всего, уроженки Закавказья, во всяком случае, каких-то южных или восточных стран, вспоминающие о знойном небе, о море и горах, о долинах, где «пышно розы расцветают».

Полностью судить об исполнительском уровне спектакля я не могу, потому что видел пока лишь один состав артистов. Некоторые из них вполне справились со своими задачами (например, Игорь — Й. Стасюнас, Кончак — X. Забуленас, Владимир Галицкий — В. Куприс), другие же оказались не на высоте (Кончаковна — И. Ясюнайте, Ярославна — И. Жукайте). Оркестру под управлением В. Виржониса не хватало нужного темперамента, он играл вяло, без ярких динамических подъемов и кульминаций. Впрочем, восприятие затруднялось плохой акустикой нового зала театра, еще не до конца освоенного коллективом.

При всех отмеченных пробелах, в целом вильнюсскую премьеру следует оценить положительно. Литовский оперный театр проявил инициативу и смелость, поставив «Князя Игоря» Бородина в новой редакции. Отрадно и то, что она идет на русском языке, причем исполнители вполне овладели русским текстом, произносят его достаточно чисто и осмысленно. Спектакль хорошо посещается и, бесспорно, сыграет важную роль в популяризации русской классической оперы среди литовских слушателей.

Надо полагать, вильнюсская постановка — не последний случай пересмотра традицион-

Половецкий стан

ной редакции «Князя Игоря». Поэтому в заключение статьи я позволю себе высказать некоторые соображения насчет того, в каком же варианте стоило бы, на мой взгляд, сегодня ставить оперу Бородина.

По отношению едва ли не к любому классическому произведению естественный ответ был бы: предпочтительнее всего — в авторском варианте. Напомним, каким праздником для нашей музыкальной культуры стало восстановление подлинного «Бориса Годунова» Мусоргского на сцене Ленинградского ГАТОБа в 1928 году. Может быть, так следует поступить и с «Князем Игорем»?

Но для того, чтобы возродить подлинник, надо его иметь. Для «Бориса Годунова» таковым (в соответствии с принципами современной текстологической науки) должна быть признана партитура в ее последнем варианте, который лег в основу постановки 1874 года, осуществленной с согласия композитора и на его глазах. С «Князем Игорем» все обстоит иначе. Хотя некоторые крупные и важные номера оперы были завершены и оркестрованы самим Бородиным или при его непосредственном участии, исполнены при его жизни в концертах (хор «Солнцу красному слава», песня Владимира Галицкого, сцена Ярославны с девушками, каватина Кончаковны, каватина Владимира Игоревича, ария Кончака, «Половецкие пляски», «Плач» Ярославны, заключительный хор), а другие номера он сам подготовил к изданию (ария Кончака, песня Галицкого, каватина Владимира Игоревича), все-таки автор не оставил ни цельной, законченной партитуры «Князя Игоря», ни даже полного клавира.

Поэтому аналогию правильнее проводить не с «Борисом Годуновым», а с «Хованщиной» Мусоргского. Однако и в этом случае опера Бородина оказывается в худшем положении. Мусоргский (это обнаружил несколько лет тому назад М. Пекелис) незадолго до смерти записал полный текст либретто «Хованщины». У Бородина же, как мы знаем, не было не только законченного либретто, но и окончательного сценария.

Поэтому, мне кажется, в принципе возможны и допустимы разные музыкально-сценические варианты «Князя Игоря», лишь бы в них удовлетворялись три основных требования. Во-первых, нужно сохранить и отчетливо выявить основные драматургические конфликты оперы, в которых раскрывается ее идейное содержание. И при этом обязательно добиться логичности, последовательности в развитии действия, в движении образов, в развертывании музыкальной формы. Во-вторых, следует возможно полнее использовать все те сцены и номера, которые были закончены Бородиным и наверняка предназначались им для оперы. Наконец, последнее — спектакль не должен быть чрезмерно длинным, громоздким, слишком трудным для исполнителей и зрителей, ибо в противном случае полнота его пойдет в ущерб качеству.

Оптимальный вариант выявится, очевидно, в результате нескольких, а быть может, и многих проб. Но, чтобы эти пробы стали возможны, необходимо прежде всего сделать доступным — для музыковедов, дирижеров, режиссеров и других заинтересованных людей — свод бородинских материалов по «Князю Игорю», то есть выпустить академическое издание полного клавира оперы. Такой клавир, содержащий все законченные и не законченные автором номера, с их вариантами, давно уже подготовлен П. А. Ламмом и сейчас хранится в Государственном центральном музее музыкальной культуры имени М. И. Глинки. Его публикация будет столь же радостным и важным событием в истории русской музыки, каким явился в свое время выход в свет ламмовского же клавира «Бориса Годунова».

Пока этого не произошло, я предлагаю испробовать для постановки следующий вариант «Князя Игоря». Увертюра сохраняется в редакции А. К. Глазунова. Поскольку пролог и первая картина первого акта отредактированы (точнее, «приведены в порядок») Н. А. Римским-Корсаковым еще в 1885 году, при жизни Бородина и с его согласия, они даются по изданной партитуре. Во вторую картину добавляется (в сокращенном виде, как и предполагал Бородин) сцена бунта. Второй акт оперы идет целиком так же, как был издан (в нем первые редакторы фактически ничего не меняли). Третий акт сильно ужимается (должны быть оставлены «Половецкий марш» с проходом русских пленников, квартет, сцена бегства Игоря и финал, но с купюрами в каждом из этих номеров) и превращается во вторую картину второго акта. Четвертый идет по изданной партитуре, лишь место заключительного хора (или последних его строф) займет эпилог как самостоятельная небольшая картина. Думаю, что если не затягивать темпы (что, к сожалению, принято у некоторых дирижеров, ошибочно полагающих, будто эпичность — синоним медлительности и вялости) и сократить антракты между действиями и картинами, то спектакль «уложится» в три часа с небольшим.

Интересно было бы провести и такой эксперимент. В упоминавшемся выше наброске плана оперы Бородин предусмотрел непри-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Половецкий стан

Содержание