Выпуск № 9 (442) | 1975 - страница 29

многое уже отстоялось и определилось. Разговор о нем — ко времени.

Выступление Алексеева на V конкурсе имени Чайковского кое-кто из специалистов расценил как не слишком успешное. Действительно, для исполнителя, уже прошедшего сквозь международные состязания высокого ранга, с определенным опытом концертной деятельности за плечами, — для такого исполнителя замкнуть пятерку сильнейших — итог, видимо, не наилучший. Встреча с Алексеевым (22 января 1975 года, Зал имени Чайковского) подтвердила, однако, что в его пятой премии есть своя закономерность.

На первый взгляд, в искусстве 28-летнего пианиста не усмотреть ничего, что внушало бы сомнения. Так, труднейшая шопеновская программа, предложенная москвичам (две сонаты, Баркарола, cis-moll'нoe Скерцо, прелюдии), выглядела в целом вполне благополучно. Мастерство? На хорошем уровне. Вкус, культура, профессиональная выучка, артистизм? Вне малейших подозрений. Не почувствовалось, пожалуй, лишь что-то самое важное и главное, чему стоять бы за этим.

На мой взгляд, Алексееву как артисту недостает подчас вескости (значительности, психологической углубленности...) сценических высказываний. Того, ничем не восполняемого в искусстве качества, которое принято называть «подтекстом». Потому-то критика, даже расположенная к пианисту, вынуждена констатировать, что в его интерпретациях, бывает, «видишь дно» (выражение Л. Гаккеля); оттого-то, наверное, и возникает на его выступлениях ощущение примата внешнего над внутренним, приема — над сущностью, пианистически декоративного — над творчески содержательным.

И еще одно. Алексеев ученик Дмитрия Башкирова — музыканта подлинно самобытного, выделяющегося в кругу своих коллег живым, характерным, несхожим с большинством других исполнительским лицом. Отблеск художественной натуры педагога — его горячности, импульсивности, ртутной взбудораженности — постоянно падает, как мне кажется, на его воспитанника. Не обесцвечивается ли этим игра последнего? Ведь «башкировское» в Алексееве, что ни говорить, — явление «вторичного порядка». Об одном даровитом современном шахматисте было сказано: он еще не способен сам создавать выдающиеся шахматные образцы, однако следовать им научился отлично. Умело следуют подаваемым им превосходным примерам, репродуцируют с завидным знанием дела, как мы видим, и многие молодые артисты...

Возьму на себя смелость утверждать, что таким, как Алексеев, ничто, по-видимому, не требуется с большей настоятельностью, нежели остаться наедине с самим собой, со своими творческими исканиями, заботами, треволнениями и т. д. Ведь потенциально артист сулит многое. В той же шопеновской программе отдельные эпизоды и фрагменты произвели у него по-настоящему яркое впечатление. Так было в h-moll’ной Сонате (Allegro maestoso и Largo), во многих прелюдиях. Словно бы отбросив заранее заготовленный текст речи, пианист начинал вдруг говорить «от себя». Голос его тотчас же приобретал уверенность, звончатость, индивидуальную выразительность интонации. К сожалению, это было лишь временами. Одно можно пожелать: почаще бы...

Кто из нашей молодежи выступает от себя и только от себя, от своего личного имени, — так это, например, Екатерина Новицкая. «Нужно обладать большой смелостью, чтобы решиться быть самим собой», — записал когда-то в «Дневнике» Делакруа ². У аспирантки Московской консерватории этой творческой решимости и самостоятельности вдосталь, что и ставит ее, на мой взгляд, несколько особняком в ряду многих сверстников.

В прошедшем сезоне Новицкая не слишком-то часто встречалась с широкой публикой. (Приходится еще и еще раз выразить сожаление, что артисты разного класса и дарования, различного общественного резонанса располагают у нас практически равными, чуть ли не одинаковыми правами на свидания со столичной аудиторией. Два-три выступления в год, независимо от того, «кто есть кто» — Новицкая, с ее незаурядным талантом и популярностью, или решительно никого не интересующий исполнитель Икс. Неужто эта очевидная неувязка в наших концертных делах все еще недостаточно... очевидна?) Мне довелось услышать ее на вечере в БЗК 17 ноября 1974 года. Встреча выдалась из тех, что западают в память.

Новицкая исполнила произведения Гайдна (Соната c-moll), Шуберта (Четыре экспромта, соч. 90) и Брамса (Соната f-moll). Она могла бы объявить другие пьесы, других авторов: везде и всюду чуткий слушатель уловил бы чарующий аромат духовности, почувствовал бы токи высокого психического напряжения, излучаемые ее игрой. Особенно хороши у Новицкой произведения элегически-созерцательного склада, небыстрые по движению, неброские по инструментальному убранству, звуковому «антуражу». Не случайно

_________

² Делакруа. Дневник, М., 1950, с. 551.

кульминаций ее клавирабенда пришлись, по моему глубокому убеждению, на две первые части гайдновского сонатного триптиха (Моderato и Andante con moto) и шубертовские экспромты, прежде всего с-moll’ный и Ges-dur’ный. У большинства концертантов эта музыка звучит чаще всего приятно, изящно, красиво (иной раз — очень приятно, очень красиво). Искусство Новицкой затрагивает здесь категории более высокого порядка. В нем ощущаются душевная возвышенность, философичность, сосредоточенность на внутреннем. Не побоюсь сказать — концепционность. Что до последнего качества, то оно обычно дает о себе знать с годами. Новицкая пока что недалека от истоков своего артистического пути; свойства, поименованные выше, у нее — примета особого дарования. Не только и не столько пианистического, или даже музыкального, сколько — ставлю вновь акцент — духовного, художественно-творческого.

Более сложные и неоднородные впечатления остались от трактовки пианисткой Третьей сонаты Брамса. Великолепны были, как и следовало ожидать, психологически углубленные фрагменты цикла — Andante espressivo (вторая часть) и Andante molto, «Взгляд в прошлое» (четвертая часть). Однако монументальная эпопея для рояля, именуемая брамсовской сонатой, это не только медитации, лирические исповеди, молитвенные самосозерцания и раздумья. Говоря «не только», подразумеваю те эмоциональные проявления — экзальтация, страсть, бурный драматический порыв... — которые, правду говоря, не очень убеждают сегодня в трактовке Новицкой. И не только в ее Брамсе. Вспоминаю, к примеру, программу предыдущего, прошлогоднего выступления пианистки в БЗК (Моцарт, Шуберт, Прокофьев, Шопен) — впечатления были аналогичными. Та же внутренняя убежденность и убедительность, психологическая правдивость в моменты музыкального покоя, размышления, ухода в себя и т. д. — и какая-то искусственность, «натянутость» при передаче иных, контрастных эмоциональных состояний. Приглушенность в драматически аффектированном, душевно приподнятом (так, меньшее впечатление произвели на меня, если возвратиться к последнему концерту Новицкой, срединные эпизоды во Втором и Четвертом шубертовских экспромтах; то же приходится сказать о первой и третьей частях сонаты Брамса). Что это — генетически предопределенный склад натуры, артистической конституции? Или отсутствие каких-то необходимых жизненных стимулов и ассоциаций, естественные для молодых лет пробелы в «эмоциональном фонде» исполнительницы, которые будут компенсированы со временем? Хотелось бы думать, что второе...

Пожелаю пианистке и еще одного — более искусной и тонкой выработанности фортепианного техницизма. Заранее предвижу недоуменное «как!?», а потому тотчас оговариваюсь: у Новицкой, в общем, все получается на инструменте, все «выходит». Техническое оснащение пианистки достаточно добротно. На уровне нынешних весьма и весьма высоких концертно- исполнительских стандартов. Но — не более того. Если же помышлять о крупных, подлинно выдающихся свершениях в искусстве (а кому еще помышлять, как не Новицкой и таким, как она?), этого, видимо, все же недостаточно.

В то же время было бы жаль, если в процессе профессионально-исполнительской эволюции пианистка утеряла бы столь привлекательные свойства своей манеры, как скромность, простота, внешняя непритязательность. Качества, которыми начисто снимаются с создаваемых ею интерпретаторских образцов виртуозная лихость, бравура, пышный пианистический «декор» ³. В этом смысле Новицкая антипод многих своих коллег. Таких, например, как Владимир Крайнев.

Кто-кто, а он почти всегда добьется успеха у широкой публики. (Качество, в принципе необходимое для гастролирующего артиста.) Можно почти не сомневаться, отправляясь на концерт Крайнева: быть тут и продолжительным овациям, и цветам, и «бисам», и прочим атрибутам сценической победы — разумеется, отнюдь не беспричинной.

Золотой медалист IV конкурса имени Чайковского — одна из наиболее приметных и импозантных фигур среди тех, кто вышел на фортепианную эстраду за последние 5–10 лет. Его пианизм всегда ярок, наряден и блестящ, радуя профессиональное ухо гармоничной пропорциональностью линий и контуров, ладной «сделанностью» форм, мастерской отточенностью различных элементов. Ловкие, удивительно проворные пальцы, пластичная, по-кошачьи гибкая игровая хватка, завидная техническая сноровка, способность быстро и оперативно мыслить на эстраде... Вот кому от природы предназначено играть на рояле! — хочется сказать порой. Ибо в том, что он делает, почти не замечается «сопротивления материала». Крайнев смел, уверен в себе, сце-

_________

³ «...Во всем ее облике, поведении на эстраде полностью отсутствует какая-либо рисовка... Вот пример, когда пианистка любит музыку в себе», — подчеркивает, и совершенно справедливо, М. Соколов. См.: М. Соколов. Музыка «в себе» (творческий портрет Е. Новицкой). — «Вечерняя Москва», 24 марта 1975 года.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание