Сомнительными показались мне и эксперименты с прокофьевской Третьей симфонией, широко использованной во второй части балета. В свое время сам Прокофьев сочинил эту симфонию на материале своей оперы «Огненный ангел» (по повести Брюсова). Переключив оперную музыку в сферу чистого симфонизма, автор тогда как бы освободил ее от прямых программно-сюжетных ассоциаций. Но вот музыка, изображающая похождения кёльнского рыцаря Рупрехта и его возлюбленной Ренаты, вновь перекочевала в сферу театра. Возникли новые музыкально-ассоциативные комплексы: под отрешенно-созерцательную «тему монастыря» из «Огненного ангела» развертываются лирические па-де-де Ивана и Анастасии, а брутальные мотивы воина Рупрехта приспособлены для характеристики тяжких смятений московского царя. Разумеется, непосвященные слушатели ныне не придают всему этому никакого значения. Но придет время — а оно непременно наступит, — и мы наконец услышим на русской оперной сцене это великолепное творение Прокофьева, в котором он, по словам Н. Я. Мясковского, впервые «созрел до полной гениальности». И тогда покажется странным, что лучшие куски музыки «Огненного ангела» уже прозвучали в другом спектакле и в совершенно иных сценических ситуациях...

Утверждают, что Большой театр уже в наши дни становится «домом Прокофьева». По-моему, эта формулировка по меньшей мере преждевременна. Да, нас радуют отличные интерпретации «Войны и мира», «Игрока», «Семена Котко», «Ромео и Джульетты». Спектакль «Игрок» открыл пути для смелого обогащения современной вокально-сценической культуры оперного коллектива. И однако же в репертуаре театра отсутствуют и «Дуэнья», и «Любовь к трем апельсинам», не говоря уже об «Огненном ангеле», который был с таким блеском поставлен несколько лет назад нашими друзьями в ГДР. Далеко не исчерпано и балетное наследие великого композитора: на столичных сценах никогда не ставились «Шут», «Стальной скок», «Блудный сын», «На Днепре». Вероятно, стоило бы подумать о более активной пропаганде подлинных сочинений Прокофьева, прежде чем обращаться к спорным экспериментам над его музыкой, не предназначенной для сцены.

Если же говорить о новых спектаклях, то не целесообразнее ли привлекать к этому жанру ныне здравствующих талантливых композиторов, которые способны — вместе с хореографами и сценаристами — создать действительно замечательные балетные творения? Дело это — хлопотное, рискованное, но практика последних лет доказала его бесспорную перспективность (напомню вновь о таких интересных опытах, как «Анна Каренина» Родиона Щедрина или «Ярославна» Бориса Тищенко).

Вполне допускаю, что мои критические замечания не вызовут сочувствия у тех признанных мастеров балета, которые с великим старанием и творческой самоотдачей работали над трудным спектаклем «Иван Грозный». Отвечу на их вероятные оборонительные реплики примечательными, словами мудрейшего московского музыканта С. И. Танеева: «Порицания интереснее похвал. В них бывает много поучительного и справедливого. Если же нет, то неужели нельзя перенести спокойно несправедливости в порицании, когда мы столько раз в жизни выслушиваем с радостью незаслуженные похвалы?»

Радио, телевидение, кино

В. Кисунько

НА ВОЛНЕ «МАЯКА»

Год назад «Маяк» отметил юбилей: в августе 1964-го впервые прозвучали его позывные — фраза из «Подмосковных вечеров» В. Соловьева-Седого, которые тогда царили на эстраде и были в сознании миллионов людей во всем мире чем-то вроде музыкальной визитной карточки нашей страны. (Позывные звучат и звучат, а что до визитной карточки — то не случайно в минувшем году в финале представления американского «Country music show» артисты блестяще исполнили «Подмосковные вечера».) Выбор был точен. Песня, ставшая позывными «Маяка», останется — можно утверждать — долгожителем, останется одним из интереснейших культурных памятников нашего времени. А сам «Маяк» за 11 лет уже стал уникальной, круглосуточно действующей всесоюзной концертной эстрадой в самом широком смысле слова...

Доказано строго экспериментально, что горох лучше растет под мелодии Моцарта, нежели под синкопированные танцевальные ритмы. Если бы горох рос под звуки, которые 24 часа в сутки посылает в эфир информационно-музыкальная программа «Маяк», — почтенное бобовое оказалось бы в растерянности. «Маяк» универсален. Информационная «пятиминутка» — двадцать пять минут музыки. Моцарта сменяет чарльстон. Смешенье языков великое: не поют разве что на санскрите.

«Маяк» слушают. Однако сказать: «Я прослушал «Маяк» — не может никто: все прослушать немыслимо. Да и не нужно. А потому и настоящие заметки не обзор деятельности «Маяка». Он невозможен: слишком много проблем, и проблем очень разных — социальных, эстетических, организационных. Воспользуемся поводом и поразмышляем о природе этой уникальной радиостанции, где информация неотделима от музыки, а фон — от содержащейся в нем информации...

У десятков миллионов людей радио настроено на волну «Маяка»: удобно, не приходится блуждать по эфиру, чтобы быть в курсе новостей, чтобы регулярно узнавать, скажем, «все о погоде». В пути «Маяк» незаменим, он одновременно и снимает напряжение, и помогает сосредоточиться. Может быть, в этом пружина психологического воздействия музыкального фона, «музыкальных обоев», как говорят нынче социологи (и понятие это не надо принимать с порога как ругательное, попробуем отнестись всерьез и к нему самому, и к тому, что его породило, и к скрытому за ним явлению). Наверное, не столько сознательно, сколько подсознательно человека тянет к общению с ритмом, мело-

_________

Автор настоящей статьи. Василий Григорьевич Кисунько, — научный сотрудник сектора эстетики Института истории искусств Министерства культуры СССР.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Радио, телевидение, кино

В. Кисунько

НА ВОЛНЕ «МАЯКА»

Содержание