в хорошем настроении был непрочь сымпровизировать за пианино забавно старомодный вальс. Его часто видели на городских улицах: поношенная шляпа сдвинута на затылок, маленький черный галстук-бабочка (его единственный галстук) обнимает воротник белой рубашки, слишком просторный для худой старческой шеи, руки заложены за спину, немного сутулая спина, но бодрая походка, и во всем облике — никаких видимых примет подстерегавшей его смертельной болезни. Вечерами Швейцер совершал прогулки по мюнстерской дороге и отдыхал, предаваясь размышлениям, на придорожной скамье.

Швейцер любил жить в Гюнсбахе. Но работа в Африке всегда была главным предметом его помыслов. Когда в 1950 году отмечалось 200-летие со дня смерти Баха, его настойчиво приглашали принять участие в торжествах, но он не смог оставить Ламбарен. Он не бросил свой госпиталь даже тогда, когда его жена, уже тяжело больная, была вынуждена уехать к дочери в Цюрих. Вскоре после этого, в мае 1957 года, она скончалась.

Последние годы жизни Швейцера осветило радостное событие: давно задуманная им публикация полного собрания органных сочинений Баха, над которой он трудился едва ли не полвека, стала реальностью. В завершении редакторской работы большую помощь Швейцеру оказал Эдуард Нисбергер, великолепный органист из Лос-Анжелеса. Нью-Йоркское издательство Ширмер выпустило в свет восемь баховских томов. Это издание — венец творческого пути Швейцера-музыканта.

Швейцер любил жить в Гюнсбахе. Но в 84 года он вернулся в Африку. Отвергая мысль о спокойном европейском быте, он продолжал работать. И каждый его день был актом милосердия, а каждая ночь — жертвоприношением музыке...

Мне никогда не забыть того вечера, когда я последний раз слушал игру Швейцера на гюнсбахском органе. Мы вошли в неосвещенную церковь. Доктор Швейцер вынул из маленького портфеля свои органные туфли. Он сел за пульт, а я примостился на скамье рядом с ним. Швейцер включил свет над пюпитром, установил регистровку и начал играть. Он играл наизусть величественные творения Баха в свойственной только ему манере, благородной и выразительной; потом зазвучал Цезарь Франк, pater seraphicus; затем Мендельсон, корифей современной органной техники. Швейцер отдавался музыке, безучастный ко всему постороннему.

Я тихо соскользнул со скамьи, опустился вниз и остановился у первых рядов скамей в центральном нефе храма. Отсюда фигура органиста была невидна — а разве не к этому Швейцер всю жизнь стремился? Органист, — говорил он, — не должен привлекать к себе внимания; звучание музыки еще прекраснее, когда ее источник скрыт от глаза.

Небольшая церковь наполнилась воспоминаниями. Это чувствовал даже я, что же говорить о Швейцере? Здесь, за этой высокой кафедрой произносил проповеди его отец, сюда каждый день приходила его мать. Его брат и сестры, детьми, с любопытством разглядывали летящих херувимов старинного алтаря. Здесь он впервые, девятилетним мальчиком, сел за орган. И сейчас он снова на родине, наедине со своей музыкой и своими воспоминаниями. Он играет так, словно это не деревенская церковь, а огромный собор.

Таким я его помню. Таким помнили наши предки великого Баха.

За рубежом

Чехословакия

Эуген Сухонь

Об актуальных проблемах музыки ХХ века

В недавнем прошлом во всем мире, как никогда прежде, много говорили о музыке. Особенно на Западе музыканты часто оперировали не средствами своего искусства, а словом. Они научились превосходно дискутировать. На страницах специальной и общей прессы композиторы выступали с манифестациями, декларациями и различного рода программами. Их становилось все больше и больше. Очевидно, иные музыканты стремились найти для себя какую-то точку опоры в массе технологических и эстетических новшеств XX столетия. И когда казалось, что такая «точка» найдена, они пытались убедить оппонентов прежде всего словами. Вероятно, это часто делалось потому, что не было достаточной убежденности в силе воздействия своих партитур.

XX век уникален по разнообразию эстетических взглядов и композиционных приемов. В данном случае я говорю об этом без какого-либо осуждения, а лишь констатируя тот факт, что композитор имеет самые широкие возможности для проявления своей индивидуальности. Но мне кажется, основная проблема заключается в том, чтобы у нас, у каждой творческой индивидуальности было что сказать людям, чтобы мы обладали способностью ясно формулировать свои мысли и находили для их выражения подходящую форму, какой, бы она ни была неожиданной.

Я думаю, что все существующие ныне технические средства можно поставить на службу правдивому музыкальному выражению. Если в основе композиторского замысла сильное и искреннее переживание — это уже гарантия того, что техника не станет самодовлеющим моментом произведения. К сожалению, музыкальная практика нередко свидетельствует о другом: обилие приемов и техник ведет к превращению технологии в самоцель, исключает эмоциональный момент из творческого процесса.

Современные композиторы в техническом отношении очень хорошо подготовлены, но эта их сверхоснащенность никогда не должна находиться в обратной взаимосвязи с эмоциональностью. Например, сторонники ортодоксальной додекафонии подходили к созданию музыки весьма рационально; действительно, они многое умеют, но, мне кажется, при этом не всегда сознают, о чем и зачем они пишут. Технике додекафонии научиться легко. Умению передавать свои эмоции слушателям научиться нельзя. А это и есть «таинство таинств» искусства. Ведь даже самое блистательное владение композиционной техникой еще не является искусством. Искусство — это прежде всего высокая идея, высокосодержательный художественный образ, пусть и воплощенный самыми разнохарактерными средствами. Звуки могут выразить все! Иначе говоря, я не отвергаю никакие существующие техники, в том числе алеаторику, сонористику, электронную. Они интересны, в каждой из них — свои возможности, более или менее ограниченные. И все же я убежден, что названные и другие технические элементы и приемы это отнюдь не конечный результат формирования композиторской мысли. Это лишь некоторые единичные шаги на пути создания какой-то более полной технологической школы. В настоящее время музыка переживает сложный период формирования такого нового синтеза, отдельные компоненты которого уже найдены и освоены наиболее талантливыми представителями различных стилистических направлений.

Специально я хотел бы еще раз подчеркнуть, что взаимное отрицание позиций адептами разных школ в музыке XX века тормозило ее развитие в целом. Догматическое разграничение приемов, борьба между сторонниками тех или иных из них обедняют музыку. Я убежден, что в сфере технологии необходим разумный синтез: необходимо объединить те выразительные средства, которые могут и будут служить более точному выражению идейного замысла. При этом благополучное решение технических проблем откроет перед композиторами новые возможности выражения их кон-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

За рубежом

Чехословакия

Эуген Сухонь

Об актуальных проблемах музыки ХХ века

Содержание