Выпуск № 11 (432) | 1974 - страница 37

мецкая школы пианизма в том, что их представляли на конкурсе недостаточно ярко одаренные исполнители? Или итальянская — из-за того, что мы не услышали ни одного итальянца? Как видим, тема школ очень сложна, и натяжки, кажется, неизбежны: в одном случае из-за пестрого материала, в другом — из-за ровного, но слабого... С немалой уверенностью писал я лишь о советской школе, а в случае с Анжерер — повторю: напрашивается мотив взаимодействия национальных школ.

Лист менее близок Анжерер, чем Шопен. Не знаю, почему пианистка включила в свою программу листовский Первый концерт: у нее нет нужной патетики, нет и намека ни на рискованную размашистость крупной техники, ни на «колкость» мелкой. Зато в шопеновском Этюде ор. 25 № 1 ей «уютно»: мягкая, чуть туманная звучность, долгое дыхание. Анжерер избежала неприятной отчетливости голосоведения — тонкая сетка полифонии у Шопена всегда покрыта каким-то «флером» (ощущение, идущее от педализации, от стильных решений темпа)⁶, избежала она и той «отполированноcти» пианизма, которая иным конкурсным исполнениям этюдов Шопена навязывала черты едва ли не затверженного трюка.

Через Шопена, но никак не через Листа идет французская исполнительница к Скрябину: скрябинский Этюд cis-moll ор. 42 тоже чуть затуманен у нее, чуть глуховат — не лучится остро, по-листовски, а упрятан под шопеновскую вуаль.

Дэвид Лайвли (США, шестая премия). Его триумф — «Петрушка» Стравинского на втором туре конкурса. Не скрою, пришлось специально подумать о причинах этого триумфа (двадцатиминутные овации!); причины не были очевидны: пианистически Лайвли едва ли выше принятого профессионального уровня. Дело, конечно, было в интерпретации, достаточно причудливой — американца в «Петрушке» интересовала горизонталь. Колорит, звуковая живопись — не его стихия, он еще не умеет расцветить музыку по вертикали так, чтобы создалась полихромная звуковая композиция. Тем больше инициативы проявил Лайвли, развертывая музыку во времени. Внезапные цезуры: у него рвался даже тремолирующий фон в «Масленице» (никогда не слышал такого!); большие цезуры-придыхания перед началом каждой новой темы («Масленица»); оттеняемые цезурами «шумы» (после glissando руки сбрасываются с клавиатуры). Итог — яркая комедийная окраска музыки. Ведь источник комического, согласно теории, есть мгновение, выгороженное из общего потока времени, а здесь таких мгновений было хоть отбавляй! Ну и, конечно, музыка, дробно членимая во времени, приобретает выразительность жеста, гримасы; фортепианный «Петрушка» становится зримым балетом; и когда Лайвли вместе с последним аккордом выскочил из-за рояля, — не было ли это естественной концовкой, финальным антраша танцора?

Лайвли — интерпретатор. Этим я хочу сказать, во-первых, что он ищет характерности, необычности в играемом (ищет и находит: октавный бас шопеновского Этюда ор. 10 № 1 стал заторможенной, пафосной мелодией-монологом; в Фуге d-moll Д. Шостаковича с середины началось какое-то лихорадочное alla breve); во-вторых, что Лайвли — нечто редкое на конкурсе: своевольных интерпретаторов здесь было немного.

Самые одаренные (Чунг, Шифф) читали музыку без капли своеволия: они жили в ней и ею — такой, какой она им открылась, а открылась она им подлинной. У многих других на своеволие не хватало ни смелости, ни таланта. (Почему же иначе не импровизировал Дж. Вилла, возьму такой пример, в «Трех прелюдиях» Гершвина, прямо взывавших к импровизации?) Или же своеволие становилось чистейшей эксцентрикой, если были и талант и смелость, но недоставало вкуса (французский пианист Р. Алессандрини сыграл в одной и той же манере — forte, marcato — Прелюдию и фугу с -moll Баха из первого тома «Wohltemperiertes Klavier» и этюд Листа «Дикая охота»; первое произвело отталкивающее впечатление, второе — почти увлекло. Все вместе было, конечно, конкурсным эксцессом).

Потребность в интерпретации приятно сочеталась в Лайвли с музыкальной благовоспитанностью — скажем так. Благовоспитанность есть вкус, чувство меры, тонкость пианистического слуха. Была она, разумеется, всюду, но ясней всего сказалась в Скерцо А. Пирумова — конструктивно жесткой и в меру «дикой» пьесе. Лайвли играл с той сдержанностью и четкостью, которая присуща именно хорошо воспитанному музыканту, нефамильярничающему с новой для него му-

_________
⁶ Не кто иной, как А. Корто писал о шопеновской «вуалирующей виртуозности». Итак, снова французская традиция? Во всяком случае, Анжерер в Шопене колоритней многих других (кстати, ее Шопен колоритней ее же Равеля!).

В жюри конкурса пианистов

зыкой. Отсюда ощущение зрелости и убедительности, переносимые, естественно, с исполнения на самое пьесу. Что может быть ей лучшей услугой?

Лайвли получил на конкурсе специальную премию за исполнение Скерцо. Думалось, что современная музыка — вообще желанный для пианиста материал (исполнительская воля, сдержанность, хороший полифонический слух говорили за это). Увы, Третий фортепианный концерт Прокофьева разочаровал. Как раз не чувствовалось воли: фортепианная партия катилась вперед безостановочно — без изгибов и «зарубок» и уж, конечно, без всяких колористических пятен (по вертикали игра американца оставалась бедной). В итоге Концерт Прокофьева потерял увлекательность карнавальности, праздничного разнообразия инструментальных масок; затрудняюсь сказать, что он приобрел взамен; полчаса просто моторики заставляют подумать о неоправданном выборе репертуара.

∗

Список пианистов-лауреатов V Международного конкурса имени Чайковского исчерпан. Список пооблем, конечно, не закрыт. Но ведь проблемы — это люди, это играющие молодые музыканты, если не беспредельно одаренные, то неисчерпаемо живые, если можно так сказать, непрерывно движущиеся, а значит, проблемы будут возникать непрерывно — новые на месте старых...

Творческие итоги конкурса? А что, собственно, можно считать итогами? И о ком при этом говорить? Об участниках конкурса? Для них он — тревожащий урок, волнующая необходимость пересмотра многого и многого в себе и в своем деле. Или не менее волнующая необходимость немедленного начала самостоятельности, немедленного одиночества перед лицом публики. Ведь они все начинают — за единственным исключением; ведь первому лауреату всего восемнадцать лет! (Обычное для конкурсной прессы слово «открытие» следует, видимо, употреблять лишь в смысле «начало»: «открывается»-начинается А. Гаврилов, начинаются С. Иголинский, Э. Анджапаридзе, А. Шифф... Их «открыли» не так, как открывают клады или материки, — их открыли для того, чтобы они начались

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В жюри конкурса пианистов

Содержание