Выпуск № 11 (432) | 1974 - страница 24

скового, теплого отношения ко мне, но и решительности в вопросах воспитания, и строгости музыкального вкуса, вероятно, не было бы и моего творчества.

Ведь что такое композитор? Это, разумеется, в первую очередь — соответствующие способности. И вместе с этим, неотрывно от этого — обширные знания, непрестанное усваивание нового, свежего, выработанная техника, безупречная дисциплина мышления... Иначе говоря — оттачивание таланта, индивидуальности, вкуса и возможностей будущего творца.

Вторым своим учителем я считаю профессора В. В. Щербачева. Это был интеллигент в самом высоком понимании этого слова, мыслитель, чуткий психолог, который воспринимал музыку не как обособленное явление, но как часть самой жизни, истории, настоящего, прошлого и будущего; музыку он видел во всем, в том числе во взаимоотношениях людей и общества. Поэтому в беседах с ним о нашем искусстве затрагивались проблемы и вкуса, и цвета, и национально-стилевых особенностей, рассматривались — очень конкретно — взаимоотношения создающего и воспринимающего, — того, кто призван быть ценителем творческого порыва и труда.

Третьим своим воспитателем я назвал бы профессора Б. А. Фингерта, который утвердил меня в убеждении, что всякая музыка имеет свой адрес, и важно осознавать, для кого вы сочинили то или другое произведение. Вся наша народная музыка, весь Моцарт, «Фрейшютц» и «Оберон» Вебера, симфонии Д. Д. Шостаковича, Мусоргский, Вагнер, Григ, Хиндемит, Равель, Барток, Мессиан — все это связано с определенной эпохой, людьми, со взаимосвязями и взаимоотношениями людей. Все это общественно осознанные явления...

Спасибо моим учителям, они поставили меня на правильный путь и привили чувство понимания роли музыки в общественной жизни.

— Годы Вашего становления и постижения мира — 20-е годы были необычайно богаты художественными событиями в жизни молодого грузинского советского искусства. Что привлекло Вас в те годы, что было близко Вашим взглядам?

Ш. М. 20-е годы, в самом деле, отличались редкостным многообразием творческих поисков во всех видах искусства. Я помню блестящие спектакли театра Марджанишвили и театра Руставели: «Анзор», «Овечий источник», «Загмук», «Бердозманиа», «Спартак», «Разбойники», «Уриэль Акоста» — спектакли Котэ Марджанишвили и Сандро Ахметели...

Появились прекрасные художники в сфере монументальной и прикладной живописи, имеющие глубокие корни в древних традициях Грузии. Это — Е. Ахвледиани, К. Магалашвили, Л. Гудиашвили, Д. Какабадзе. Их полотна отмечены печатью истинного мастерства, смелой фантазией и выдумкой. Особым своеобразием отличались скульптуры Я. Николадзе. Блеснула блестящая плеяда писателей — прозаиков, поэтов, драматургов: Г. и Т Табидзе, П. Яшвили, И. Гришашвили, С. Чиковани, великий мастер слова К. Гамсахурдиа создал ряд бессмертных шедевров, глубоко заглянул в жизнь драматург П. Какабадзе...

С самых первых лет, что называется, «кипела» музыкальная жизнь Советской Грузии. Словом, энтузиазм строительства новой жизни сочетался с громадной тягой к искусству и, важно подчеркнуть, к большому искусству. Его несли в массы дирижеры И. Палиашвили, С. Столерман, А. Павлов-Арбенин, Е. Микеладзе, Ш. Азмайпарашвили, А. Гвелесиани, зарубежные мастера симфонического исполнительства: Г. Унгер, Г. Брехер, Ф. Штидри, О. Фрид и другие. Грузинский молодежный симфонический оркестр, лучшие пианисты, инструменталисты и певцы также включили в свои концертные программы музыкальную классику.

Какие произведения повлияли на меня особенно? Многие... Симфонии Чайковского и Брамса, «Дон-Жуан» и «Смерть и просветление» Р. Штрауса, «Венгерские сюиты» 3. Кодая, «Пинии Рима» О. Респиги, «Петрушка» Стравинского, весь Вагнер — его вступления к операм и симфонические отрывки (особенно бытовали «Тангейзер» и «Тристан и Изольда»), и, конечно, Девятая симфония Бетховена, которая всегда потрясает своим могуществом и глубиной любого человека, любого времени и места.

— Привлекала ли Вас в те годы новая зарубежная музыка, часто исполнявшаяся грузинскими дирижерами — А. Гвелесиани и особенно Е. Микеладзе? Ведь, судя по сохранившимся афишам тех лет, по прессе, они играли Малера и Хиндемита, Стравинского и даже Казеллу?

Ш. М. Меня привлекала всякая музыка — профессиональная, хорошая, вызывающая эстетическое наслаждение, заставляющая мыслить, созерцать, музыка, облагораживающая и дающая духовную пищу человеку. Поэтому симфонические программы Гвелесиани или Микеладзе доставляли истинное удовольствие.

— Композиторам Вашего поколения выпала честь подхватить эстафету классиков грузинской музыки, но,

в еще большей степени, перед этим поколением стояли труднейшие задачи — утверждение нового советского искусства. Сегодня мы знаем: эта задача выполнялась поистине блистательно. «Скачок» грузинской профессиональной музыки тех лет от вековых традиций фольклора, от несколькими годами ранее созданных образцов классической оперы к искусству современности — это результат и громадной потенции национальных традиций, и коллективных усилий большой группы композиторов 20-х и 30-х годов. Чувствовали ли Вы эти коллективные усилия в те годы? И если «да», то чье «плечо» творческой поддержки Вы ощущали?

Ш. М. «Скачок»... Нет, 20-е и 30-е годы в нашей музыке я назвал бы «взрывом», который уничтожил все отсталое и косное и открыл широкую дорогу целому потоку большой чудесной музыки. Вслед за прекрасными произведениями 3. Палиашвили, Д. Аракишвили, М. Баланчивадзе, Н. Сулханишвили и В. Долидзе последовали сюиты Г. Киладзе и И. Туския, квартеты Ш. Тактакишвили, балет «Сердце гор» А. Баланчивадзе, симфонические фрагменты В. Гокиели. Пусть не все было одинаково высоко, кое-что стало лишь фактом истории, но в целом заявка грузинской музыки оказалась реальной. Утвердилось мнение, что наша музыка, опираясь на народное творчество, на смелый, новаторский опыт 3. Палиашвили, на пример великой русской музыкальной культуры и используя богатейшее наследие зарубежной музыки, — смело заявляет о себе. Она восторжествует в ближайшем будущем... и это совершилось: вышли в свет оперы, балеты, концерты, симфонии, сюиты, в дальнейшем и музыкальные комедии.

Спрашивается, предчувствовали ли мы это? Конечно, чувствовали, что рождается новое, сильное племя композиторов и музыкантов, ставится краеугольный камень будущего здания грузинской советской музыкальной культуры. И, конечно, я вижу в этом историческую закономерность. Правда, оперному жанру вначале не повезло. Из 25 опер и балетов остались жить только 1–2 партитуры. Вообще же, рождение настоящих, значительных оперных, балетных и симфонических произведений относится, пожалуй, не к тому периоду, о котором Вы спросили, а к 40-м годам нашего столетия.

Мы уже говорили о роли в моем творчестве фольклора. Конечно, в 30-е и 40-е годы мое отношение к нему было иное, чем теперь. Тогда я брал порой песню, как цитату и старался не менять ее характера, ритма, интонации. Теперь я думаю, что подобное использование народного творчества было кое в чем узким, катехизисным. Но этот путь надо было пройти, чтобы понять, что и как надо делать. В новых сочинениях я уже не ограничиваюсь взятым исходным материалом, я его развиваю в соответствии с данным конкретным замыслом. Кроме того, последние годы я широко пользуюсь не только грузинским фольклором: русская, индийская, бирманская, болгарская, сербо-хорватская песни заметно обогатили мир моих музыкальных представлений... Какое обилие новых интонаций, новых ритмов, новых образов, новых возможностей — все это очень расширяет интернациональный кругозор человека — музыканта, слушателя. Собственно, таким же путем, используя музыкальную речь разных народов, шли и Бетховен, Глинка, Мусоргский и Палиашвили, Спендиаров, Уз. Гаджибеков.

— Ваше творчество развивается в двух основных направлениях — программно-симфоническом и оперно-ораториальном. Как мне кажется, программность — действенное начало всей Вашей музыки; ее влияние ощущается и в «непрограммных» сочинениях. Чем это обусловлено?

Ш. М. О программности скажу так: чем конкретнее звучит музыка, музыка, воплощающая образы избранных героев или благородные идеи, тем она более доходчива и любима (я не имею в виду гурманов, ищущих в музыке что-то особенное, отрицание реальности, «сверхчувственные» ощущения или пошлость). Но и музыка без названий и заголовков всегда должна быть содержательной. Она способна сама говорить за себя, говорить своим языком и говорить об очень многом... Пусть я или Вы понимаем язык музыки по-своему, настраиваемся на нее по-разному. Если перед нами действительно содержательное произведение, то в восприятии его нас объединят — его идея, благородство замысла, глубина выражения и красота внешних форм. Поэтому я старался, чтобы мои Тариэль и Нестан из «Сказания о Тариэле», Шорена, Арсакидзе, Георгий в «Деснице великого мастера», Джохола, Звиадаури и Миндия, чтобы все эти герои в соответствующих симфонических поэмах по Важа Пшавела получили столь же образные и конкретные характеристики, как и народ во Второй и Четвертой симфониях, как цветущий край Самгори в Третьей и герои битвы за Кавказ в оратории «Кавкасиони». То же могу сказать о «Симфонических танцах», «Полифонической сюите» или Квартете для валторн. Поэтому мне доставляет большое удовольствие, когда после исполнения слушатели подходят ко мне и рассказывают, как конкретно поняли они мою музыку; должен сказать, делясь своими ощущениями, они, как правило, называют вещи своими именами.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание