Выпуск № 11 (432) | 1974 - страница 36

музыкой (назову финна Э. Хейнонена в листовской Сонате h-moll), кто-то не желал рисковать конкурсным благополучием: играю внятно, опрятно, а что-то ждет в порывах, контрастах, гримасах?.. Изъяны ли здесь дарования, репертуарные ли просчеты, преувеличенные ли понятия о своей исполнительской способности создать мир покоя и тишины (может быть, и впрямь самого дорогого в музыке!), — но только ощущение невыполненного долга было, как было и зрелище уклонившихся от напряжения и страсти — и, тем самым, от покоя, тишины, ибо они в исполнительстве суть награда отваге и страстотерпению.

Андраш Шифф (Венгерская Народная Республика, четвертая премия). С первой же своей ноты на конкурсе (Прелюдия и фуга Баха As-dur из второго тома «Wohltemperiertes Klavier») Шифф поразил тонусом исполнения, тонусом, я сказал бы, высочайшей праздничности. Шел пятый день конкурса, в общем довольно безрадостный. В который уж раз листал я, как и все, страницы конкурсного буклета, пытаясь угадать среди множества отретушированных фотографий изображение Победителя, Избранника, нового Клиберна. На венгерском разделе буклета не задерживаюсь, юные венгры играют на конкурсе бледно. И вдруг... Шифф, непримечательное лицо, непримечательная биография... Какое прикосновение к роялю, какой заряд энергии, какие жгучие пальцы! Буклет отброшен, слух мой впивается в звучащую музыку. За миг до случившегося и в мыслях не было услышать такое! О, великая тайна таланта! Это не просто тонус концертанта, не просто эстрадная оживленность — такое уже бывало и воспринималось только как «хороший тон» исполнителя, вышедшего на-люди. У Шиффа — предельная активность творящего духа в каждый момент музицирования. Отсюда — Бах, отливающий почти что гульдовским свечением раскаленной поверхности (Шифф дирижирует рукой в фуге — сходство делается донельзя волнующим), отсюда — баховское piano, которое не есть физическая величина — «тихо», а есть психологическое явление — «далеко»; отсюда — демоническое напряжение листовской музыки в f-moll’ном Хроматическом этюде. Шифф играет его мучительно медленно, этюд словно сочится ядом. Это сильнее даже, чем у Чунга в Трансцендентном f-moll’ном! Напряжение тонуса взрывное...

Каким вообще легкокрылым, в лучшем случае, был Лист на конкурсе! Живые темпы, чистота пальцевого рисунка... и ни намека на листовское inferno. Да и откуда ему взяться у того же Д. Голуба, у американки Э. Турнбо, у чеха Ф. Мали, если их исполнительский тонус невысок, если пальцы их не жгут клавиатуру, если замедленный темп не под силу их технике? Правильно, что этюды включены в обязательную программу конкурса — что бы ни говорили конкурсофобы! Этюд это экзамен на артистический тонус, на ровность артистического тонуса и сколь многие не выдерживали этот экзамен! (Румын А. Дуб, американец музыкальны, даже артистичны Бейтс, но они не держат тонуса, и этюды выдали их с головой: Дуб увяз в скрябинской технике, а Бейтс впал в убийственные крайности темперамента в листовском «Мазепе»...)

Шифф замечательно ведет линию — в любой фактуре. Это не удивительно при его пронизывающем прикосновении к роялю, но все же подивишься и обрадуешься этому, скажем, в Концерте Чайковского: пианист «вспахивает» фактуру, дает услышать ее богатство в каденции первой части, нигде не фетишизирует «культуру звука», звук его всегда наступателен, настойчиво предъявлен ко вниманию, и поэтому любое пианистическое высказывание артиста имеет цену, вес.

На конкурсе не раз приходило в голову, что «культура звука» для иных исполнителей есть отказ от активного звукоизвлечения, от активного музицирования. Как заметила моя соседка по залу, играют так, будто аккомпанируют воображаемому солисту. И впрямь: то и дело соскальзывают на какое-то приторное piano, почитаемое, видимо, и «содержательностью» и «культурой звука» — иначе не было бы это раздражающее piano столь обильным! С интересом ждал я всегда D-dur’ной музыки в Prestissimo второй части Концерта Чайковского — показательное место! Аккомпаниаторы здесь совершенно сходят на нет: «культурно» — беззвучно! — аккомпанируют струнным; у солистов же (Гаврилов, Чунг, Шифф) рояль искрится в характерном, активном звучании.

Конечно, у Шиффа есть свои проблемы. Ровность активного тонуса мешает гибкости, мешает перевоплощаться; при том, во-первых, что молодые таланты вообще хотят повсюду быть самими собой и перевоплощаться не любят, не умеют, и при том, во-вторых, что Шифф играл брамсовские Вариации на тему

Генделя, произведение с тонкой и нелегко постижимой диалектикой единства и переменчивости, одноликости и перевоплощений⁴.

Дмитрий Алексеев (СССР, пятая премия). Двадцатисемилетний концертант, взрослый музыкант, уже нашедший себя за клавиатурой, как бы «притертый» к ней (это ощущение в чем-то идет от низкой посадки Алексеева — он почти лежит на клавиатуре, почти не подымает головы). В Шестой сонате Прокофьева он тщательнейшим образом проходит путем прокофьевской мысли. Мой слух радовался! Мне было хорошо в атмосфере щепетильно-подробного и искусного показа музыки: я словно видел необычайно отчетливо на большую глубину. Но видел и дно... нет в этой интерпретации непредвиденного, волнующене постижимого; в фортепианном звуке Алексеева не найдешь «тайны» — и пожалеешь об этом, слушая Andante в финале, да многое в сонате! Нет у него широкого горизонта, нет обзора, нет отдохновительных моментов покоя, ласки, тепла...

Мало было на конкурсе этого тепла, этой ласки в общении с музыкой, в общении с инструментом. Совсем по-клиберновски «обласкал» инструмент американец Н. Лэрреби (во второй части Сонаты Моцарта B-dur, К-281), но как часто хотелось спросить пианиста на эстраде: «Неужели нечему ответить в музыке, играемой тобою, неужели можно пойти дальше, не ответив ей?». Такой «безответностью» запомнились немец Р. Клаас, чех Ф. Мали. Оба — с «Жатвой» Чайковского.

В третьем туре Алексеев играл явно неудачно, не мог выбиться из какого-то скованного состояния. Но все же слышно было, как детализированная его манера мстит за себя: она оборачивалась жесткостью (в первой части Концерта Чайковского), бездыханной ровностью пульса... Второй концерт Прокофьева — красочное, фантастическое сочинение — утратил свой смысл, став прозаически бесцветным, ровно дышащим. Но не забудем — неудачное выступление возможно у любого концертанта. Алексееву же подвластны на фортепиано и контрасты и краски. В первом туре он ярко и, я бы сказал, симптоматично, сыграл Прелюдию и фугу cis-moll из второго тома «Wohltemperiertes Klavier» Баха: резко разорвал цикл, дал почти что купереновский колорит в прелюдии и напористую, токкатную фугу (она превратилась, в сущности, в фугато — краткий, резко-характерный отрывок)⁵.

Разрыв цикла — не столь решительный — встречался и в других трактовках баховской музыки. Пять пианистов по единому плану играли Прелюдию и фугу D-dur из второго тома «Wohltemperiertes Klavier»: энергичная, «трубная» прелюдия и лирическая фуга, воплощающая (прямо по Швейцеру!) состояние «блаженства». Вполне обычная трактовка фуги как музыки героической, фанфарной, а цикла, соответственно, как единства — отброшена.

Брижитт Анжерер (Франция, шестая премия) романтична. Финал Концерта Чайковского она трактует как романтическое скерцо с чарующим sentimento в лирической теме (это sentimento слышу и в первой части, например в Е-dur’ном кульминационном фрагменте). В быстрых частях Сонаты Шопена h-moll пианистка ярко балладна. Не знаю, каким еще словом можно это определить — игра ее действенна и контрастна. Наследие французской школы, влияние А. Корто? Возможно, но некоторая мерность движения указывает и на иные влияния, например «крепкой» концертной виртуозности московских корней.

Двадцатидвухлетняя Анжерер учится в аспирантуре Московской консерватории (у С. Нейгауза). Невольно возникал большой соблазн размышлять о национальных школах, но конкурс упорно отводил от этого соблазна! Он раз за разом представлял доказательства тому, что, говоря о школах, вы не избежите натяжек, а, говоря об отдельных дарованиях, получите богатую пищу для обобщений. Трое молодых венгров играют бледновато, Шифф — превосходно, и в своих качествах больше похож, скажем, на Чунга, чем на соотечественников; двадцать американцев играют заурядно, один — замечательно, и этот один (Чунг) ближе к советскому или венгерскому лауреатам конкурса, чем к соученикам по Джульярду или Истмену. С другой стороны, повинны ли польская или не-

_________

⁴ Вариации на тему Генделя неожиданно стали репертуарной пьесой конкурса (на втором туре ее играли И. Кланский, Д. Лайвли, А. Шифф). Между тем, если говорить о неконкурсном сочинении (эту тему любят обсуждать конкурсофобы), то вот оно! Сочинение определенно требует от исполнителя больше, чем дает ему: трудная драматургия, не слишком общительный тон музыки. Нелегко было и Лайвли, и Шиффу... Так что же это: нелепый выбор конкурсного репертуара? или благодетельный пересмотр идеи «конкурсных пьес»? Думается, второе, пусть пока и с неполным успехом.

⁵ Мысль А. Должанского, относящаяся к фугам Д. Шостаковича.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание