Выпуск № 5 (426) | 1974 - страница 47

кович всегда с крайней неохотой относился к попыткам прямого — и прямолинейного! — соотнесения музыки и тех или иных событий жизни, композитора как «частного лица», Дмитрия Дмитриевича. Но все чаще мы ощущаем «фиксированное» присутствие автора, идет ли речь о знаменитой звуковой монограмме или автоцитатах с программным подтекстом. Одновременно для чуткого слушателя обостряется впечатление авторского «диалога с историей»…

Цветаевский цикл в этом смысле примечателен. На одном из знаменитых портретов работы Серова, за моделью, в глубине, чуть ли не бликом в зеркале художник изобразил себя. Это не просто намек или, тем более, прихоть, но — позиция. Когда слушаешь «Шесть стихотворений», то чудится, будто за героиней — выписанной, кстати, с серовской отчетливостью, психологической достоверностью и остротой, — на дальнем плане возникает фигура автора: его появление призвано удостоверить подлинность, невыдуманность описываемых событий, их происхождение «от жизни», а не «от искусства».

Цикл, мне кажется, симметрично выстроен, что подчеркивает его внутреннюю сюжетность и ретроспективный настрой. Пролог («Мои стихи») и эпилог («Анне Ахматовой») обрамляют четыре пьесы: две из них — глубоко интимные, на грани дозволенного самораскрытия («Откуда такая нежность», «Диалог Гамлета с совестью»); две последующие, «Поэт и царь» и «Нет, бил барабан», напротив, полны обращенного вовне гнева, презрения и сарказма. Музыка опуса 143 — в теснейшем сродстве со словом. Значение, смысл — суверенны. Им принадлежит верховная власть. И, тем не менее, звучание в дивном согласии со значением.

Такую музыку интерпретировать, по первому впечатлению, — легко, по сути — безмерно трудно. У И. Богачевой, певшей на премьере, есть все данные, чтобы исполнять цикл блистательно, — голос, темперамент, стать. Но пока что ею прочувствован, продуман только «верхний слой» сочинения, и, соответственно, в передаче преобладает внешнее, то, что можно назвать «общими формами экспрессии». Разумеется, сказанное не умаляет достоинств певицы (отметим великолепную работу ее партнерши С. Вакман); просто музыка Шостаковича требует от исполнителя неустанного вчувствования, постоянного углубления.

Это еще раз было доказано Квартетом имени Бетховена, на счету которого — четырнадцать премьер Шостаковича. Четырнадцатый квартет они в Москве публично играли третий раз, и каждое исполнение трепетностью, одухотворенностью превосходило предыдущее. Первый квартет Шостаковича — неизменный pendant к новым опусам того же жанра — в их «произнесении» вновь удивил своей смысловой многозначностью и изменчивостью.

И незабываема атмосфера, сопутствующая авторским вечерам Шостаковича, особенно когда на них присутствует сам композитор…

С. Волков

Фото В. Ахломова

(Окончание, со с. 87)

многие годы музейной практики русская живопись предстала в контексте всеобщей истории искусств; впервые оказавшись рядом, картины художников различных национальных традиций словно высветили друг в друге какие-то новые, неведомые ранее черты. Чего стоила, например, «встреча» Анри Руссо и Нико Пиросманишвили…

Музыканта выставка «заряжала» еще и потому, что заставляла размышлять: а почему бы не прибегнуть к подобной «экспозиции» музыкальных сокровищ, составляя концертные программы? Разве искусство звуков менее щедро на всякого рода параллели или, наоборот, «отталкивания» — стилевые, образные, жанровые, инструментальные, наконец? И не в этом ли поиске заключено одно из средств спасения от ужасающего однообразия филармонических программ?

Камерный хор Росконцерта представил на суд слушателей программу, изобилующую ассоциациями. Так, исполнение пьесы Дебюсси на стихи Шарля Орлеанского «Когда раздался тамбурин» вслед за мадригалом Монтеверди «О, я хотел бы умереть от любви» вскрыло неожиданные образно-эмоциональные связи двух этих опусов, разделенных веками. Объединение в одной программе сочинений Лассо, Баха и русских авторов XVI–XVIII веков придало многомерность нашим представлениям о музыке далекой эпохи. Звучание произведений Свиридова вслед за образцами русской культуры прошлых веков сделало особенно рельефной линию преемственности лучших традиций отечественного искусства. Прежде всего хочется в этом смысле выделить традиции русской протяжной песни, ярко сказавшиеся в хоре Свиридова «Ты запой мне ту песню, что прежде…» на стихи Есенина. Впечатление удивительной гармоничности развития русской музыки рождалось и тогда, когда после застольной песни XVIII века «Похвала хозяину» и виватного канта «Радуйся, Роско земле!» прозвучал хор Свиридова «Любовь святая» из музыки к драме А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович».

И снова нельзя было не вспомнить славную деятельность А. Юрлова, на память приходили слова, сказанные им в одном из последних интервью: «Важно, чтобы обращение к старинной музыке не превращалось в самоцель. Нужно не только знакомить с этой музыкой. Важнее обнаружить связь времен…»

Как же пели дебютанты? Совершенно очевидно, что ни одна из ассоциаций не родилась бы на среднем по качеству концерте. Скажу сразу — меньше всего коллектив нуждается сегодня в апологетических оценках. Не назовешь особенно богатым сам голосовой «материал» хора. Есть еще над чем ему поработать в плане поиска своего творческого лица, в отношении чистоты интонирования и разнообразия тембрального звучания (мало интересным оно было, например, в «Торжественном концерте» Бавыкина). Но и то, что достигнуто сегодня, заслуживает всяческой поддержки. Это прежде всего пронизанность коллектива единой художественной волей его руководителя В. Минина, в подлинном смысле слова творческая дисциплина, проявляющаяся в таких даже, казалось бы, мало значащих моментах, как перестановки исполнителей, взятие ими «тона» во время выходов на сцену. Это баланс звучностей и тембровая дифференциация отдельных групп хора, чистота интонирования (досадные исключения были лишь в исполнении Дебюсси и Пуленка). Это трансформация манеры пения при переходе от одного сочинения к другому; широкая градация динамических нюансов (хорал Мессиана, «Радость ритма» Гершвина, «Ночь» — третья часть маленькой кантаты Г. Свиридова «Снег идет»); тонкое образно-эмоциональное воплощение столь различных партитур, как сдержанная, несколько даже отчужденная по характеру «Веаtus vir» Лассо и исполненная жизни, насыщенная красочными блестками «О, я хотел бы умереть от любви» Монтеверди. Особо хочется отметить удачу интерпретации впервые прозвучавшего «Хоровода» Г. Свиридова. Были здесь и шутка, и грусть блоковского стиха, был и так свойственный свиридовской музыке некий, непереводимый на язык слов, эмоциональный «посыл», уносящий в бесконечные дали времени и пространства.

Камерный хор сравнительно недавно обрел права «профессионального гражданства». Следует признать, что рубеж этот в жизни всякого музыкального коллектива очень труден, и пока еще далеко не совсем ясно, удастся ли В. Минину сохранить неизменными состав хора (ведь поначалу в нем пели люди, работавшие в разных местах) и качество его звучания (не секрет, что качество это находится в тесной зависимости и от состава участников и от репетиционного режима, который теперь уже ориентирован на выполнение ежемесячных «норм» концертных выступлений). На вопросы эти можно будет ответить лишь со временем.

Концерт Камерного хора вновь поставил проблему соотношения инструментального и вокального начал в филармонических программах. Успех вечера еще раз убедительнейшим образом доказал необходимость устранения ничем не оправданного, годами сложившегося на концертной эстраде крена в сторону «инструментализма». Хочется надеяться, что сегодняшние дебютанты и впредь останутся среди тех наших замечательных хоровых коллективов, чьей полнокровной интенсивной концертной деятельностью желанное соотношение будет обретено.

В. Юзефович

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

С. Волков

Фото В. Ахломова

В. Юзефович

Содержание