Выпуск № 11 (420) | 1973 - страница 56

холию силы, — и этим разрешаются все загадки.

Нелегко ответить на вопрос, что могло Баху на вершине творческих сил, при совершенном владении техническими навыками, дать повод для меланхолической вялости. Чтобы это понять, мы должны попытаться представить себя на его месте. Что может еще сделать человек, который достиг в своем искусстве художественных и технических вершин? Выше подняться он не может, так как он всего лишь человек. Должен ли был он продолжать беззаботно творить дальше и сделанное прежде перевоплощать во внешне новые формы? В процессе своего восхождения он воспитал в себе такую ответственность, что подобная работа должна была казаться ему примитивным повторением и расточительством. Почему он не мог просто отдыхать, радуясь достигнутому? Для него никогда не существовало понятия бездеятельного покоя. Оно не дано было эму от рождения, и он никогда не узнал его. Должен ли был он, делая это для других, включать с разными целями свои поздние произведения в большие службы? Но практический характер его работы, направленность ее воздействия, отпечаток, который она накладывает на других, — все это стало ненужным добавлением, лишь затуманивающим истинный смысл его творческой деятельности. Сама эта деятельность стала независима от всего окружающего, как солнце от жизни, которую одаривает своими лучами. Настолько независима, что в конце концов даже перестала требовать воплощения и в художественном произведении, чтобы быть сущей. Она обернулась идеей, не подверженной никаким случайностям и несовершенствам, которые свойственны процессу осуществления образа, и поднявшейся безмерно высоко; после преодоления материального Бах пришел к чистой идее. Но не отрицаем ли мы определением этой идеальной цели искусство вообще? Для нас, не способных так высоко подняться, осуществленный творческой мыслью образ есть то, что мы признаем искусством, это элемент, без примеси которого, будь он даже в ничтожнейших дозах, наша жизнь не имела бы ценности и даже была бы невозможна. Ответ на этот вопрос лежит уже далеко за пределом доступного человеку совершенства. Бах достиг предела, он стоит, как говорится в одном старом персидском стихотворении, перед занавесом, который никто никогда не поднимет.

За это высочайшее достижение он должен платить дорогой ценой: меланхолией, скорбью о потере всех прежних несовершенств, а с ними и возможности дальнейшего продвижения вперед. В этой исключительной сфере окончательной растерянности — быть может, более утонченно — повторяется та безвыходная ситуация, какую мы обычно иллюстрируем на примере скорпиона, который, оказавшись в огненном кольце, убивает себя. Есть люди, кончающие с собой из страха перед неизвестным Ничто, как бы защищаясь от него таким образом и делая неизвестное известным, — но такое решение нашему герою, достигшему высочайшего, запрещено. Ему остается лишь одно: еще немного расширить, еще немного улучшить при помощи средств, какими он привык пользоваться, ту небольшую и каменистую площадку, которую он завоевал на самой вершине крутой и обрывистой горы. При этом его искусство возвышается до изощренности, его умение — до визионерского познания.

Итак, самое ценное, что мы унаследовали в баховской музыке, — созерцание предела возможного для человека совершенства и познание пути, который к нему ведет: непременное и сознательное выполнение необходимого, которое, чтобы достичь совершенства, должно подняться над всякой необходимостью.

К чему же обязывает нас это полученное «сверх наследства» осознание? К чему оно обязывает композитора и вообще музыканта? Нет сомнения, что для него не может существовать художественной цели, накладывающей более высокие этические обязательства, чем продолжение наследия Баха. Думается, самое большее, что можно сделать, — стремиться идти тем же путем к совершенству. Сверх этого не сделает никто. Может быть тот или иной композитор сумеет сделать по этому пути лишь несколько спотыкающихся шагов, а может быть, ему предопределено судьбой проникнуть дальше. Но что бы ни послужило мерой и способом его продвижения вперед, ему нет нужды подражать музыке Баха по звучанию. Вопрос о стиле Баха или о каком-либо другом стиле здесь совершенно не имеет значения. Речь не идет больше о том, как звучит музыка, о красивых или ужасных звуках, о трудном или легком, об Аполлоне или Дионисе; и даже кажущиеся в настоящее время такими важными попытки определить сравнительную ценность старой и возникающей сегодня музыки стали ненужными. Нам необходим в данном случае лишь один род музыки, который в духе этоса баховского творчества — ценнейшего, что есть в его наследии, — может быть назван: истинная музыка.

Нетрудно осознать долг, вырастающий из этого наследия другой, немузыкантской части

нашего существа. Мы увидели вершину творческого величия, увидели вершину, ясность которой не замутнена примесями личных, обусловленных временем, короче, повседневных проблем. Эта вершина, как мы знаем, для нас недостижима, но раз мы ее увидели, то нельзя больше терять ее из виду: она всегда должна указывать нам направление. Как и все другие факторы художественного воздействия, она — символ. Символ для всего благородного, к чему мы стремимся лучшими своими помыслами.

В ограниченной сфере облюбованной нами музыки, которая, при всей собственной красоте является также лишь символом всякого нашего восприятия и переработанного житейского опыта, осознание этой вершины исключает возможность не применять к звучащим формам той меры, которую дал нам Бах. Внешняя сторона музыки, звук превращается тогда в ничто. Если раньше звук был тем, что влекло нас к музыке, единственным, что, как нам казалось, давало удовлетворение, то теперь это лишь средство для достижения более важного — нашего совершенствования. Подобное совершенствование сделает нас нетерпимыми к малозначительному искусству, к бренчанью, к небрежности и неумению. Но оно же сделает нас способными воспринимать музыку, в которой использованы незнакомые еще для нас символы, скрытые в непривычные звучания, — их мы должны сначала с большим трудом изучать.

Если какому-либо музыканту удалось пробудить в нашей сущности благородное, то он сделал лучшее, что мог сделать. Если композитор до такой степени овладел искусством создания подобной музыки, то он достиг высочайшей вершины.

Бах достиг этой вершины.

Перевод Д. Леонтьева

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Перевод Д. Леонтьева

Содержание