Выпуск № 2 (411) | 1973 - страница 42

лотом шелковой рубашки. Он был всецело поглощен этим занятием. (...)

Мне стало как-то не по себе. В то же время необычность обстановки захватила меня, мне страстно захотелось быть хоть чем-нибудь полезным артисту, и я сидел неподвижно, словно оцепенев. В эту минуту Дворищин представил меня Федору Ивановичу. Я очень смутился, но Шаляпин отнесся ко мне снисходительно и сказал, что впервые имеет дело с таким молодым антрепренером. Он не очень охотно подтвердил свое согласие выехать в Псков, так как, вероятно, был уверен, что из этого ничего не выйдет.

Пришел портной, стал помогать ему надеть кафтан. Федор Иванович еще раз тщательно проверил грим, поправил его, местами смягчил пудрой. Казалось, он снова ничего не видел, кроме своего отражения в зеркале. Исай Григорьевич стоял здесь же и тоже следил за всем, что делает певец. Вошел помощник режиссера и напомнил, что пора на выход. Тогда Шаляпин протянул мне свою большую, сильную руку и, ехидно улыбаясь, сказал:

— Ну что ж, будем ожидать ваших предложений.

Затем он быстро взглянул на себя в зеркало, круто повернулся и стремительно пошел на сцену.

Стоя за кулисами, я смотрел спектакль. Шла уже сцена смерти Бориса. До сих пор я не могу забыть того, что пережил в те минуты. Эти глаза навыкате, эта взъерошенная борода и растрепанные волосы, этот глухой голос страдающего человека, временами прерывающийся каким-то сдавленным звуком, шипением. Все лицо артиста покрылось морщинами. Он выкрикивал с отчаянием «Прости, прости». Мне стало жутко, и лицо залилось слезами. Шаляпин упал, распластавшись вдоль рампы, его большое тело словно покинула жизнь... Это было так страшно, так правдиво. Казалось, что он больше не встанет, что он в действительности умер. Мне остро захотелось помочь ему подняться. Но Исай Григорьевич придержал меня и сказал тихо: «Ничего, молодой человек, вот я уже который раз смотрю эту сцену из-за кулис и всегда плачу». На глазах у него тоже были слезы...

Брел я из театра домой и думал, как все-таки добиться приезда Шаляпина в Псков?! Решил, что из двух концертов, на которые он соглашался, один нужно дать бесплатно для рабочих, а второй сделать платным по расценке, которая покроет все расходы и в том числе стоимость необходимых продуктов.

В Пскове я пошел к председателю исполкома, рассказал ему о своих расчетах, предупредил, что продукты придется купить на рынке, и получил от него разрешение на провоз продуктов для Шаляпина в Петроград. Трудность заключалась в том, что заградительные отряды, боровшиеся с мешочниками и спекулянтами, могли задержать и меня. Получив разрешение, я тотчас же вывесил у театра только один рукописный плакат о предстоящем концерте Шаляпина, и за два часа все билеты были распроданы.

На собранные деньги я закупил продукты, запаковал их и на брезентовом тюке, который получился довольно большим, крупно написал: «В Петроград, Пермская ул., № 2, Шаляпину — лично в руки». Такая надпись действовала как пароль. Имя Шаляпина было столь популярно и любимо, что вряд ли кому пришло бы в голову отобрать предназначенные для него продукты. Наш гонорар мы Федору Ивановичу благополучно доставили. Однако обстоятельства сложились так, что он смог выполнить свое обещание только через пять месяцев. Поезд, на котором он ехал с супругой и Дворищиным, прибыл в Псков около восьми часов вечера. Машины нет! Федор Иванович понял мое смущение и пошутил.

— Псков — старинный русский город, здесь сам Грозный ходил пешком, ничего, и мы пойдем.

Идти порядочно, около трех километров. Отправились гурьбой по бульвару, по направлению к центру города. Шаляпин в хорошем настроении, подтрунивает над нами. Его все интересует, и он непрерывно меня расспрашивает. Идем мимо знаменитой каторжной тюрьмы «Псковский централ». Я рассказываю, как, бывало, в детстве проходил по бульвару и слышал звон кандалов. Федор Иванович сразу вспомнил песню «Слышу звон кандальный...» и тихо, едва слышно, как-то по особому напел эту грустную мелодию.

Дворищин, заметив его минорное настроение, говорит мне:

— Какие байки вы рассказываете?

А Федор Иванович отвечает:

— Не байки, а вспоминаем печальные события, к счастью, давно минувших дней.

Идем дальше. Останавливаемся около старинной церкви. Шаляпин тщательно обходит здание, выясняет дату постройки, любуется ею и говорит:

— Вот художники все рисуют декорации церквей и не изучают старину; обратите внимание, какой у нее купол, как устроена колокольня, ведь не придумаешь! А они все фантазируют, когда все давно сделано. Надо это обязательно запомнить и сказать им.

Проходим мимо старой крепости.

— Вот в старину как оборонялись от врагов, прямо смешно, теперь один выстрел, и крепости нет!

Подходим к моей квартире. Я рад заметить, что жил в том же доме, даже в том же подъезде, где останавливался В. И. Ленин во время пребывания в Пскове. Я рассказал об этом Шаляпину, и он, войдя, низко поклонился, предложив нам сделать то же самое. А затем сказал:

— В этот дом надо входить всегда помня, что через это самое парадное проходил такой великий человек, как Владимир Ильич.

Он пропустил вперед всех, кроме меня, и я видел, как он почтительно шел по лестнице, наклонив голову, что-то шептал, о чем-то говорил сам с собой. Шаляпин удивительно резко и ярко переходил от шутки к серьезному и лицо у него при этом так менялось, что можно было просто любоваться. В каждом его движении чувствовался дар перевоплощения, и все отражалось на его лице. Надолго это мне запомнилось. У меня дома, уже в прихожей, он снова стал простым

домашним Федором Ивановичем и ориентировался в квартире так, будто бывал здесь уже много раз.

На следующий день, 21 апреля 1920 года состоялся долгожданный концерт. На каждого имеющего билет приходилось — пять «зайцев». Театр был окружен милицией и воинскими патрулями, на площади собралась огромная толпа народа. Не попадавшие на концерт желали хотя бы увидеть Шаляпина. От главной улицы к театру протянулись шпалеры людей, большинство из них с букетами сирени и других весенних цветов.

Толпа уже почти час ожидает приезда Федора Ивановича. Театр набит битком, всюду приставные места, и даже на самой сцене открыты боковые кулисы и устроены ложи, в которых разместилось тридцать-сорок человек. Но вот Шаляпин приехал. Во дворе театра его приветствует вся труппа, актриса Селиверстова произносит речь, вручает ему букет, он благодарит за встречу и, кажется, в хорошем настроении входит в театр. За кулисами оборудована артистическая уборная, устланная коврами, на столе — пыхтящий самовар, большая чашка, взятая из «реквизита», наколотый сахар, чтобы пить чай «вприкуску» (о необходимости этого меня предупредил Дворищин). Шаляпин снимает фрак и садится за чай, а мы уходим из комнаты. Я все время нахожусь неподалеку, слышу, как Федор Иванович то распевается, то замолкает, видно, пьет чай (в день концерта он ничего не ел). Дворищин заходит к нему перед самым выходом и тот, никого не замечая, спешит, очень волнуясь, на сцену. Овация не смолкала несколько минут. Шаляпин начал петь только, когда наступила абсолютная тишина.

В тот памятный вечер он спел: «Ноченьку». «Сомнение» Глинки и «Элегию» Массне в сопровождении виолончели. «Она хохатала» Яншина, «Блоху», «Семинариста» Мусоргского, «Мельника», «Червяка», «Титулярного советника» Даргомыжского и ряд оперных арий. Шаляпин то превращался в долговязого семинариста, то делался жалким, приниженным человечком, то обретал величие сановника, и все его персонажи были так индивидуальны, так не похожи друг на друга.

Со сцены он ушел совершенно мокрый. В артистической снял фрак и снова принялся за чай. В антракте к нему никого не пускали. Его покой тщательно оберегал Дворищин.

Второе отделение концерта начала певица Недронова. Она пела хорошо, но ее почти не слушали. Все время чувствовалось, что зрители ждут Шаляпина... И вот наступила долгожданная минута. Я стоял и следил за публикой, когда снова на сцене появился Федор Иванович, собранный, подтянутый, свежий, как будто и не пел до этого целого отделения. Ему не давали начать петь. Овации не смолкали. Наблюдая за Шаляпиным, я чувствовал, что он взволнован не меньше зрителей и что ему самому необходимо какое-то время, чтобы овладеть собой. И вдруг аплодисменты сразу затихли, полились звуки виолончели. Низкие теплые звуки после грома аплодисментов как бы успокоили и публику, и артиста.

В лице артиста, во всей его величественной осанке была сосредоточенность, он начал петь своим бархатным голосом, в котором переливались все краски могучего неповторимого шаляпинского тембра. Прошло уже около сорока лет, а этот голос я словно слышу и сейчас, и чувствую волнение, которое, вероятно, знакомо всем, кто знает Шаляпина хотя бы только по записям.

Концерт шел, Федор Иванович был в особом ударе и пел одну песню за другой, а публика, казалось, готова была слушать его без конца, требовала «бисы», называла любимые произведения. Вдруг сверху, с балкона, раздался зычный голос, повторивший два раза: «Просим “Дубинушку”»! В зале поднялся прямо вой,

Ф. Шаляпин. Рига, 1921. (Из архива семьи Н. Н. Хвостова.)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ф. Шаляпин. Рига, 1921. (Из архива семьи Н. Н. Хвостова.)

Содержание