Выпуск № 9 (406) | 1972 - страница 57

Талантливый французский композитор Жак Бондон (родился в 1927 году) вместе с группой своих единомышленников занимает твердую позицию борца против авангардистской рутины и модного конформизма, вымученных «новаций», дающих простор для деятельности неучей и бесталанных «реформаторов» музыки. Уже немало лет Бондон выступает с открытым забралом против теории и практики искусства, ориентирующегося на «суперэлиту». Бондону принадлежит ряд острополемических статей, разоблачающих реакционную идейно-эстетическую сущность крайних направлений «авангарда». Созданный композитором в 1963 году «Новый парижский инструментальный ансамбль» является, по его словам, «свободной трибуной для молодых композиторов, стремящихся к музыкальному гуманизму».

Жак Бондон изучал композицию в Schola cantorum у Шарля Кеклена, в Парижской консерватории у Дариуса Мийо и Жана Ривье. Он автор многочисленных произведений для оркестра и для различных инструментальных ансамблей, среди которых симфония «Возвращение мира». Его перу принадлежат также оратории, две оперы, балет, несколько инструментальных концертов, струнный квартет, музыка к ряду фильмов. Знакомство с некоторыми его сочинениями, в частности с оперой «Анна и Альбатрос» (1970), с инструментальным Летним концертом, убедительно свидетельствует не только о таланте и мастерстве композитора, но и о том, что избранный им путь далек от традиционализма. Его творчество отмечено смелыми исканиями в сфере гармонического языка и формы, свежестью драматургических приемов, широким диапазоном выразительных средств. Протестуя против антигуманных элитарных установок «авангарда», Бондон в то же время отнюдь не примыкает к «отстающим». «Мы просто забыли, — писал он в 1955 году, в период господства в западной музыке интегрального сериализма, — что музыка — самое живое среди всех искусств. Мы так ее сдавили во имя техники, что она извергла последние капли живого начала... Поэтому несколько моих друзей и я решили стать на иной путь, который мы считаем правильным. Мы признаем, что без крепкого костяка невозможно строить. Но мы хотим окружить этот костяк живой плотью, а не алгебраическими формулами, на расшифровку которых даже самые опытные профессионалы должны тратить часы».

В публикуемом ниже интервью, перепечатываемом нами (с некоторыми сокращениями) из журнала «Le Courrier Musical de France» (1970, № 29), Жак Бондон с не меньшей страстностью восстает против нового поветрия, заразившего значительную часть композиторской молодежи Запада,— абсурдных форм алеаторики, разрушающих самую сущность музыки как искусства осмысленной организации звуков, обращенного к человеческому чувству и разуму. Бондон убежденно говорит о прекрасном в музыке, о стремлении художника к красоте, к совершенству формы. Он утверждает его право «назло бурям и ветрам, с чистым сердцем петь о том, что считаешь прекрасным».

Думается, беседу французского мастера с интересом прочтут все, кому дороги судьбы искусства, кого интересуют сложные пути развития западного музыкального творчества, острые столкновения различных идейно-эстетических взглядов, характерные для современной музыки.

Г. Шнеерсон

ЖАК БОНДОН:

«...наказывая самих себя»

— Как вы определяете творчество? Что заставляет вас приступить к сочинению того или иного произведения?

— Должен сказать, что я пишу постоянно, лишь порой давая себе отдых. Постоянный творческий труд — моя потребность.

Что касается вашего первого вопроса, — я имею в виду феномен творчества, — то, признаюсь, не могу ответить на него исчерпывающе. Конечно, можно подробно рассказать о моем синтаксисе, о моей ритмике или инструментовке. Но суть вопроса ведь не в этом. Сам по себе творческий феномен, то есть внутреннее обоснование творчества, представляется мне очень загадочным. Я думаю, что в той или иной форме и на различных стадиях своего развития потребность в творчестве испытывает каждый человек. Конечно, проявления творчества у всех различны, и уж конечно не все испытывают потребность в авангардистском грохоте (и слава богу, не то наша планета стала бы непригодной для жизни!). Я ограничусь только простыми представлениями, пытаясь частично пояснить, что я понимаю под обоснованием, под мотивировкой своего творчества.

Каковы бы ни были верования и убеждения каждого из нас, все мы вынуждены признать, что в окружающем нас мире царит неопровержимый порядок вещей.

Этот порядок отличается головокружительным богатством и бесконечной сложностью. Лично мне этот порядок представляется как бы проникнутым всеми градациями прекрасного в самых фантастических проявлениях. Мир движется. Он существует в самой интенсивной форме. Мир поет. Ничтожная живая пылинка на одной из миллиардов планет, затерянных в нашей галактике, я тем не менее ощущаю необходимость участвовать в этом грандиозном «ансамбле». Как же отказаться от этого побуждения, не только приносящего мне полное счастье, но и делающего мне честь? Я принимаю это «приглашение» и воспеваю в соответствии с моей натурой испытываемые мною впечатления. Конечно, воспевать можно по-разному. Что касается меня, то я стремлюсь научиться петь «точно»... Но это уже совсем иная тема!

После такого, страшно схематичного, ответа вы, вероятно, все же поймете, почему авангардистский гам, мяуканье и скрежет всегда повергают меня в состояние растерянности.

— Но какую же музыку намереваетесь сочинять вы?

— В начале моей композиторской деятельности меня весьма занимали тайны мироздания. Конечно, я говорю о тайнах в очень широком смысле. Они раскрывались для меня в большом разнообразии аспектов. Но я глубоко их ощущал и старался передать свои ощущения с помощью языка звуков. Так было, например, в моих сочинениях «Купол», «Заколдованный лес», «Калейдоскоп», «Музыка других планет». Сейчас я с удивлением констатирую, что мои прежние заботы стали предметом внимания современных авангардистов. Вот по крайней мере нашлась хоть одна точка соприкосновения между нами! Впрочем, их терминология, определяющая эти тайны и способы их перевода в звучащую материю, весьма отличны от моих. Авангардистская терминология кажется мне явной тарабарщиной. Фабрикуемое ими звучание, которое они именуют музыкой, фактически базируется на беспорядочной мешанине из «сборных деталей» и устаревших штампов, не говоря уже о прямом шутовстве, не имеющем решительно ничего общего с тайнами космоса, на которые они столь наивно ссылаются. В общем, если авангардистов и занимает вечный вопрос о том, что же кроется за всем этим величием, то их решение выражает всего лишь состояние внутренней растерянности, мрачного одиночества или лихорадочного бреда.

Музыка, которую я хочу писать и пишу ныне, отличается от моей прежней не только тем, что вопросы, о которых я говорил выше, перестали занимать мое внимание, но главным образом тем, что изменилось мое отношение к этим вопросам. По мере накопления опыта я понял, что, стремясь приблизиться с помощью силы воображения к этим тайнам, я неизбежно попадаю в опасную ловушку, ибо поддаюсь соблазну передавать в звуках весьма субъективные впечатления. Говоря о субъективности, я думаю, например, о субъективности Дебюсси. Она была названа импрессионистической. Это определение точное. Но Дебюсси, владевший высокоорганизованной композиторской техникой, создавал импрессионистическую музыку, не утрачивая своей индивидуальности. Зато ныне, при технически более сложном музыкальном языке, применяемом к тому же без строго определенных правил и ограничений, от импрессионизма до странной, надуманной и даже бессмысленной музыки, вроде той, что регулярно исполняется на фестивалях авангардистов в Руайане и других священных и дорогих их сердцу фестивальных центрах, остается буквально один шаг. Нет ничего проще, как создавать такую диковинную музыку, поскольку здесь, как и в движении «дадаизма», оставившем после себя лишь смутное воспоминание, все приемы дозволены. Разрешается делать все «что угодно, когда угодно и как угодно».

Вот почему музыка, которую я пишу сегодня, все более приближается к тому, что принято называть «чистой музыкой», то есть музыкой, не оставляющей места для алеаторики.

— Алеаторическая музыка злоупотребляет такой «свободой от правил»?

— Это более, нежели злоупотребление; это карикатура, это воровство. Такое представление о свободе может возникать только в затуманенном мозгу курильщиков марихуаны. Свобода — вещь относительная. Предположите идеально демократическую свободу, соответствующую в полной мере вашим представлениям; вообразите далее, что такое свободное общество мгновенно возникнет по мановению волшебной палочки. Уверены ли вы, что вам будет предоставлена свобода делать все, что вам захочется в любой момент, другими словами — что вы сможете удовлетворить любой свой каприз? Позволено ли будет, например, красть груши в соседнем саду по той лишь причине, что вам этого захотелось? Позволено ли будет вам свернуть на вашей машине вправо, если дорожный указатель показывает левый поворот? Решитесь ли вы прогуливаться по городу в плавках по причине жаркой погоды?

Такое представление о свободе заставляет меня по ассоциации вспомнить о студенческих волнениях 1968 года. Мы не забыли о размахе и необузданности этих криков возмущения. О чем шла речь? По существу, о свободе от всяких притеснений со стороны авторитетов, бывших, к слову сказать, во многих случаях вполне обоснованными. Но на поверку оказалось, что многие из «бешеных» 1968 года всего лишь избалованные в своих семьях подростки, неприспособленные к жизни и неспособные разобраться в сущности общественных столкновений. Какую цель преследовали эти «бешеные»? Им виделось общество, при котором они без малейших усилий могли бы удовлетворять все свои капризы. Как нарочно, именно эти «бешеные» в большом количестве явились на Неделю современной музыки, организованную в Париже, и именно они устраивали овации любому произведению, если только оно имело «революционный» облик! Фактически они аплодировали не самому произведению (на этот счет они и сами не об-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Г. Шнеерсон

ЖАК БОНДОН:

«...наказывая самих себя»

Содержание