Выпуск № 9 (406) | 1972 - страница 52

в каком он выступает в настоящее время в связи с движением «новых левых».

Нынешней ситуации, в которой оказалась леворадикальная интеллигенция в связи со стремительной кристаллизацией в ее среде крайних, экстремистских идейно-политических тенденций, гораздо более соответствует формулировка проблемы ответственности культуры, предложенная Достоевским в «Братьях Карамазовых». Виновен ли Иван Карамазов в том преступлении, которое совершил (осуществил?) его «незаконный» брат-«практик» Смердяков, или же не виновен? И кто здесь прав: родной брат Алеша, заверявший Ивана: «Убил отца не ты», или сам Иван, сказавший про Смердякова на суде: «Он убил, а я его научил убить» и закончивший свое публичное покаяние решительным: «...я только убийца»? Наконец, в чем конкретно виновен Иван: в том ли, что он не отказал себе в «праве желать», даже если это — не больше и не меньше, как желание смерти отца; или в том, что он не удержал этого желания на уровне «помысла» (говоря словами святоотеческой литературы), а довел его до стадии «вербализации» (если выражаться в терминах социологии) и даже осуществил акт «вербальной коммуникации», — правда, весьма двусмысленной и неопределенной — со Смердяковым?

В этой — драматизированной — форме, включающей также «судебную» терминологию (в частности, радикальное слово «виновность» вместо менее определенного — «ответственность»), постановка волнующего нас «проклятого вопроса» и впрямь гораздо более внятно передает ту высокую ноту, на какой ведутся ныне на Западе, особенно в русле движения «новых левых», споры о судьбах культуры в XX столетии. Некогда Блок назвал знаменитый вопрос «сапоги или Шекспир?» истинно русским вопросом; если бы мы не знали этого блоковского высказывания, то сегодня могли бы назвать упомянутый вопрос «истинно западным», — настолько характерен он для нынешней полемики в определенных кругах леворадикальной интеллигенции Запада, обнаружившей поразительную склонность ставить вопрос о «виновности» культуры только одним способом — «или — или»: или культура — или революция, или культура — или борьба против американской агрессии во Вьетнаме, или культура — или развитие колониальных и зависимых народов, или культура — или... ну, словом, все, что угодно, лишь бы это «все» можно было противопоставить культуре как нечто более важное, насущное и злободневное, а главное — «весомое, грубое, зримое».

Но, пожалуй, едва ли не самая главная и существенная особенность сегодняшних споров о культуре заключается в том, что они очень близким образом имитируют форму судебного процесса — суда над культурой. Культурой в целом, без каких-либо ограничений и изъятий, без каких-либо попыток отделить в ней зерна от плевел. И обвиняется она если не в отцеубийстве, то, во всяком случае, в не меньшем (а по некоторым древним законам даже неизмеримо большем) преступлении: в «удушении» своей матери — «жизни», «витальной энергии» ¹, «жизнетворческой силы» ², «творческой устремленности» ³ и т. д. и т. п. «Удушающая культура» — так назвал свою книгу (вышедшую в 1968 году в Париже) Жан Дюбуффе, один из вдохновителей лево-экстремистски настроенных французских студентов — учащихся художественных школ и соответствующих факультетов университетов и институтов. «Культура — извращение жизни», — так резюмировали свое обвинение парижские студенты в одном из весьма популярных лозунгов, вновь и вновь появлявшемся на стенах зданий Латинского квартала во время майских событий 1968 года ⁴. «Культура — последний оплот буржуазии», — так сформулировал недавно это обвинение западногерманский поэт и публицист Ганс Магнус Энценсбергер, подведя под него то, что он называет «марксистским фундаментом» ⁵.

Причем — и это весьма показательно для «высоты» ноты, взятой леворадикальными обличителями культуры в настоящее время, — такое обвинение звучит одновременно и как приговор, приговор окончательный и не подлежащий обжалованию — по причине особой тяжести преступления, совершенного культурой против «Жизни». Поскольку речь идет о «матереубийстве», полагается само собой разумеющимся, что преступник(ница) должен караться согласно древнему «око за око» — убийца должен быть убит, «удушительница» культура — удушена. «Долой культуру, да здравствует жизнь!»; «Долой искусство: мы не хотим жрать труп!» — это тоже майские воззвания 1968 года, во имя которых известная часть парижских студентов (в особенности специализирующихся в области искусства) поджигала автомашины и строила баррикады ⁶. В общем, вопрос о «мере наказания» культуре (и искусству) в некоторых кругах западной интеллигенции также вроде представляется впол-

_________

¹ «Kunst ist Revolution». Köln, 1969, S. 105.

² Ibid., S. 59.

³ Ibid., S. 58.

⁴ Ibid., S. 59.

⁵ Об этом см.: Ю. Давыдов. Конец письменной литературы? «Иностранная литература», 1971, № 10.

⁶ «Kunst ist Revolution», Op. cit., SS. 42, 56, 57, 130–131.

не решенным, тем более что и она как будто уже покончила с собой, не дожидаясь исполнения приговора. «Культура мертва»; «Искусство мертво»; «Искусство не существует. Искусством будьте вы» — эти надписи красовались в мае 1968 года на стенах Сорбонны. Тем не менее — и в определенном противоречии с данными выводами — и в 1968 году и после в левоэкстремистской среде продолжали дебатировать все еще неясный вопрос: как привести в исполнение «высшую меру наказания»? Ряд теоретиков и практиков левого экстремизма (по крайней мере, в отношении культуры «как последнего оплота буржуазии») склоняются к тому, что целесообоазнее всего исполнить приговор путем «идеологической партизанской войны против культуры»⁷, которая должна перерасти в «культурную революцию» маоцзэдуновского толка⁸. Однако здесь возникают трудности не столько теоретического (на бумаге можно ведь «осуществить» все), сколько практического порядка: несмотря на целый ряд «партизанских» актов, свершенных в сфере культуры в последние годы, о ней можно сказать то же самое, что Маяковский сказал о поэзии: «пресволочнейшая» она штуковина — «существует и ни в зуб ногой».

К характеристике разнообразных — подчас трагических, а подчас и комических — затруднений, с которыми незбежно сталкивались и продолжают сталкиваться все пытавшиеся исполнить «высшую меру» наказания искусства, нам еще придется вернуться в иной, более специфической связи, и вернуться не раз. Здесь же следует обратить внимание на другую деталь, связанную с судебной процедурой, которой подвергается ныне на Западе духовная культура. «Суд над культурой», при котором мы присутствуем в настоящее время, может показаться значительно отличающимся от того, каковой развернул перед нами автор «Братьев Карамазовых», причем в чисто юридическом аспекте. Невольно может сложиться впечатление, что судопроизводство, которое хотели осуществить в отношении культуры в мае 1968 года (пусть главным образом в форме речей и резолюций, лозунгов и директив), велось без соблюдения принципа «презумпции невиновности». Как известно, согласно этому (может быть, «устарелому»?) принципу, тот, кому предъявлено обвинение, не может быть признан виновным до тех пор, пока его виновность не будет неопровержимо доказана в ходе «слушания дела». Между тем в мае 1968 года (да, впрочем, и позже) в левоэкстремистских кругах уже сам факт обвинения культуры в различных «прегрешениях» и «преступлениях» считался исчерпывающим доказательством таковых.

Все это, разумеется, мало способствует всестороннему рассмотрению «проклятого вопроса» об ответственности (или «виновности») культуры, внося элемент предвзятости туда, где — по закону и по инструкции — должна иметь место холодная и трезвая беспристрастность. А нас ведь интересует как раз «сама суть дела», а не только более или менее характерные и показательные для «духа времени» эмоциональные уклонения от нее. Нас интересует не только «ход и исход» нынешнего «процесса», возбужденного против культуры и временами так напоминающего кафкианский процесс над «господином К.», — но и тот объективный критерий, на основании которого мы смогли бы дать самостоятельную оценку и самому «процессу» и его результатам.

Здесь, однако, нам могут возразить: «процесс», при котором мы присутствуем, начался не сегодня, не вчера и даже не позавчера. Судебное дело против культуры возникло уже давно — как только люди начали осознавать, что, с одной стороны, они получили нечто прямо из рук природы, а с другой — приумножили (или, наоборот, приуменьшили) это «нечто» в результате собственной деятельности, в итоге исторической эволюции. И в зависимости от того, в каких масштабах измерять очередной цикл (очередное «заседание») этого судебного процесса, можно начинать его с «ветхого Адама» или с античных киников, с первых христиан или с Савонаролы, с Руссо или с Толстого, с «левых» двадцатых годов или с «новых левых» шестидесятых. Но во всех случаях окажется, что в настоящее время мы застали заключительную фазу судебного разбирательства, когда «господа присяжные заседатели» (среди них определенно был и упомянутый нами автор книги «Удушающая культура») уже сказали свое сакраментальное «Да, виновен!» по всем пунктам обвинительного заключения по делу «об ужасных преступлениях культуры». Ну, а после этого, естественно, новые левые экстремисты получали право отождествлять сам факт существования обвинений с доказательством их абсолютной обоснованности и — более того — с окончательной формулировкой приговора. Так что упрекать этих молодых людей можно разве лишь в том, что они попытались привести в исполнение законный приговор, не дожидаясь, пока это сделают чиновники, специально для того приставленные. Но такая «партизанщина» в отношении

_________

⁷ Ibid., S. 72.

⁸ Ibid., S. 33.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание