Выпуск № 9 (406) | 1972 - страница 56

размноженный в миллионе своих карикатур — различных «штандартенфюрерах», «штурмбанфюрерах» и т. д., многие из которых ничего не знали ни о Ницше, ни о философии, ни даже об элементарном образовании, об умении облечь мысль в слово, — этот опошленный и омассовленный демон не стал менее страшным. Наоборот, здесь-то он и обнаружил свой истинный лик — тем более жуткий, чем более банальным, мелким и абсурдным он казался; это был лик будущих палачей культуры, и не только культуры, но и ее носителей — людей духовного труда, и не только этих последних, но и всех других — кого прикажут казнить. Впрочем, мы забегаем вперед: пока — речь идет о второй половине двадцатых годов — это будущее лишь предчувствовалось как нечто более или менее невероятное теми, кому выпала доля Кассандры. А о ней известно, что в исполнение ее пророчеств никто не верил (по-видимому, каждый «объект» страшного пророчества где-то в глубине души был убежден, что кого-кого, а его-то минует чаша сия, что кому-кому, а ему-то удастся увернуться от слепой судьбы: ведь она — слепа).

Кстати сказать, это было время, свидетельства о котором поразительно напоминают многое из того, что вдумчивые наблюдатели пишут о происходящем сегодня на Западе. «Редкое единство всех общих новейших движений современности во всей Европе и Америке, — писал немецкий философ Макс Шелер в конце двадцатых годов, — заключается в том, что все они сознательно иррационалистичны, антиинтеллектуалистичны и даже вообще обращают на себя внимание ярко выраженным презрением к духу и духовным ценностям. Фашизм отмечен капиталистическим устремлением; его активистски настроенные представители презирают ученых и «мозговиков». Некоторое время назад Муссолини сказал одному моему знакомому: «Здесь в Италии мы осуществим практику рождения трагедии», — то есть «дионисического» человека! Все это бросается в глаза — возьмем ли мы разросшееся в огромной мере спортивное движение во всех странах, или молодежное движение с его новым «чувством тела» и новой оценкой тела — не только в качестве источника труда и наслаждения, но и как красоты и формы в себе самих; или мощное евгеническое движение в Америке; или падение пуританского нравственного идеала, как его описал — применительно к Северной Америке — вождь молодежи Линдсей в своей книге «Революция молодежи»; или новые эротические (сегодня сказали бы «сексуальные». — Ю. Д.) нравы молодежи во всех странах; или движение психоанализа и новейшей психологии влечений; или охватившее мир танцевальное бешенство; или возродившиеся со времен Ницше и Бергсона панвиталистические доктрины; или редкую склонность наших дней к темной мистике... или вновь возрастающее принижение ученых-специалистов («только-ученых»), духовно ориентированных художников, духовно ориентированного театра; или ставших уже почти мифическими спорт- и кино-«героев» нашего времени; или лихорадочное поклонение «силе» и «красоте» «молодежи»; или новую оценку детской формы существования и молодого поколения вообще как чего-то самоценного; или наслаждение примитивной мифической ментальностью, соответствующими видами искусства и формами духа; или движение возврата в Европу нравов народов, впервые культивированных ею: «противоколонизация» Европы (М. И. Бонн)...» ¹⁸. Если из этой цитаты исключить слова, сказанные по поводу Муссолини, то вряд ли будет так уж просто решить, написано ли приведенное здесь на исходе двадцатых или на исходе шестидесятых годов нашего века.

Так выглядела духовная и «витальная» ситуация Европы (и США) в тот момент, когда на трибуну процесса против «гражданки Культуры» начали один за другим выходить «общественные обвинители», требовавшие «казнить преступницу». Если не наиболее вразумительными, то, пожалуй, наиболее впечатляющими были выступления двух из упомянутых нами обличителей культуры — «философов жизни» Теодора Лессинга (его обвинительная речь издана отдельной книгой — «История как придание смысла бессмысленному» — в 1919 году) и Людвига Клагеса (в материалах «процесса» его речь занимает три тома под названием «Дух как противник души», изданные в 1929–1932 годах).

Заключение обвинительной речи Теодора Лессинга звучало следующим образом: «Таким образом, все больше укрепляется моя основная мысль, согласно которой мир духа и его нормы являются только необходимым эрзац-миром жизни — жизни, заболевшей в человеке; они являются только средством спасения ставшего сомнительным рода хищных обезьян, который превратился в величайшую бессмыслицу благодаря науке и вновь бесследно исчезает после краткого периода бодрствования сознания» ¹⁹. К этому уже трудно было добавить что-либо новое, продвигающееся «глубже» в отрицании культуры;

_________

¹⁸ Max SсhеIеr. Philosophische Weltanschaung. Bonn, 1929, SS. 62–63.

¹⁹ См. в кн.: Max Scheler. Die Stellung des Menschen im Kosmos. Darmstadt, 1928, SS. 101–102.

дальше только оставалось варьировать предложенную тему в духе модных умонастроений. Это, в общем, и делает Людвиг Клагес, переводя описанную схему на свой язык.

Уже само название трактата Клагеса — «Дух как противник души» — прямо формулирует «Суть дела»: «дух» («интеллект», «воление», «я») изначально враждебен «душе» — она же «жизнь», понятая как бессознательное, оргиастическое, «дионисийское» начало. «Дух» находится в состоянии непрерывной войны с «Жизнью» и всем, что к ней принадлежит, включая простое («наивное») автоматическое выражение «душевности»; он выступает тем самым в качестве разрушительного, деструктивного начала, которое в ходе человеческой истории подвергает «жизнь» (и «душу») все более далеко идущему растлению и подавлению, извращению и вытеснению. В итоге человеческая история вступает в период «декаданса», представляющего собой прогрессирующее заболевание жизни — нечто вроде «прогрессивного паралича» сифилитика. Такова общая идея Клагеса. Вывод напрашивается сам собою: либо «дух» убьет «жизнь» («душу»), либо последняя «ликвидирует» «дух» и тем спасется от смертельного недуга. Если же перевести этот вывод на язык «людей дела», то он очень логично отливается в формулу, звучащую четко и «по-военному»: «интеллигентов — к стенке!», «сочувствующих интеллигентам — к стенке!», «сочувствующих сочувствующим — к стенке!» и т. д., и т. д., и т. д. Впрочем, все это должно было стать еще «делом будущего». Правда, не такого уж далекого, если учесть, что третий том «обвинительного трактата» Клагеса вышел в 1932 году.

Стоит ли говорить о том, какую бурю возмущения против «преступницы культуры», какой мрачный энтузиазм поднимали в публике такого рода речи? Каждый новый пассаж обвинителя вызывал новый шквал аплодисментов, а назавтра уже перекочевывал на страницы газет, передавался из уст в уста, превращался в «клише» мысли для «многих, слишком многих». Каждый словесный оборот, развенчивавший «растлительницу культуру», рождал гневные вогласы: «казнить!», «повесить!», «четвертовать!» и т. д., и т. п. — в зависимости от фантазии кричавшего. Популярность наиболее яростных обвинителей возрастала с каждой новой их фразой; во всяком случае, она ничуть не уступала популярности нынешних кинозвезд, в особенности среди «женственно» настроенной части публики, которая восчувствовала за разоблачениями культуры витальную силу и мощь разоблачителей. И уж, конечно, никто не завидовал «жалкой участи» адвокатов «гражданки Культуры», которым — согласно судебному ритуалу — предстояло выступить на процессе, хотя ни его активные, ни его пассивные участники уже не видели в этом никакого смысла.

«В прочувствованных фельетонах журналисты возвещали близкий конец искусства, науки, языка, со сладострастием самоубийц провозглашали инфляцию понятий и полную деградацию духа в ими же сфабрикованном бумажном мире фельетона и с притворно циническим равнодушием или же в экстазе вакхантов созерцали, как не только искусство, дух, этика, честность, но и Европа, и "весь мир" идут к закату», — так представлял духовную атмосферу, сложившуюся вокруг процесса по «делу» культуры, один из тех, кому предстояло выступить ее адвокатом (правда, уже не в двадцатые годы, а позже — после «заката Европы»). Имя его — Герман Гессе.

(Окончание следует)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание