Выпуск № 9 (406) | 1972 - страница 54

придется настаивать на этом, так это в вопросе об отношении к чистоте и чистоплотности, в особенности с тех пор как некоторые неоавангардистские теоретики (и практики), тяготеющие к движению новых левых, пришли к выводу об «органически нерасторжимой» связи, существующей между чистоплотностью и частной собственностью ¹³, стремлением к чистоте и капиталистическим накопительством, то есть подвели «социологический фундамент» под некоторые антисанитарные наклонности кинизма XX века.

Но особенно близко соприкасаются, сливаясь друг с другом, устремления античных и сегодняшних киников в русле той проблематики, которая дебатируется ныне под общим названием (подпольной кличкой) «сексуальной революции». У новых левых экстремистов «сексуальная революция» предстает в качестве центрального элемента и важнейшего орудия «культурной революции» (то есть революции против культуры) — как трамплин, обеспечивающий «большой скачок» из царства необходимости в царство свободы; не случайно в юмористических изданиях их называют порой «сексуалистами-утопистами». Аналогичное место занимала «сексуально-революционная» тема и у классических киников, хотя, естественно, по части «социологического обоснования» намерений в данной области они явно уступают своим последователям: как-никак, а прогресс цивилизации сказался и здесь. «Наиболее виновны циники, — пишет В. Виндельбанд, — в том бесстыдстве, с которым они намеренно оскорбляли обычаи, касающиеся половых отношений... Их космополитизм, которым хвалился Диоген, не носил положительного характера общечеловеческого идеала, а только освобождал личность от всяких рамок, наложенных на нее цивилизацией» ¹⁴. Причем эти — «сексуально-революционные» — акции киников имели и свое теоретическое оправдание, исполненное иронии по адресу культуры, которая вконец запутала людей. Она заставила их принимать всерьез то, что — выражаясь более современным языком — можно было бы назвать «иллюзиями превращенного сознания». «Он, — пишет Гомперц о Диогене, — обращает внимание на потрясения, являющиеся результатом неверной оценки безразличных по существу событий; причем потрясения эти не ограничиваются участниками самих событий, но благодаря пересказам и воспроизведениям оказывают влияние на последующие поколения и на все человечество. «Они сидят вместе в театре, охваченные несказанным ужасом при рассказе о трапезе Фиеста или браке Эдипа со своей матерью». И, однако, этот ужас обусловлен одним воображением. Пример кур, собак и ослов, а также браки между сестрами и братьями у переев указывают, по его мнению, на то, что кровосмесительные связи вовсе не противоестественны» ¹⁵.

Правда, — и в этом состоит их решающее отличие от нынешних новых левых экстремистов — античные киники не были склонны утверждать свои идеалы насильственными средствами, на путях «идеологической партизанской войны против культуры», которая должна перерасти в вооруженный Бунт против «отчужденного» или, по-старому, впавшего в неестественное состояние мира. Быть может, это звучит несколько парадоксально, но киники гораздо больше верили в убеждающую силу своей аргументации и в притягательность своего личного примера и не обнаруживали склонности принуждать современников с помощью пистолета (то бишь копья) к Бунту против неестественного (то есть культивированного) состояния. Впрочем, это имело отрицательные стороны: как пишет Гомперц, киник «не только оставался вдали от государственных дел, но в качестве "всемирного гражданина" совершенно бесстрастно взирал на судьбы города и нации» ¹⁶. Так что во времена классических киников судебный процесс против культуры находился еще в довольно ранней стадии — давались еще самые первые показания от имени потерпевшей «гражданки Природы», задушенной «гражданкой Культурой».

Киническое неприятие искусственности и испорченности общественного состояния, в ослабленной форме воспринятое стоицизмом, вошло неотъемлемым элементом в духовную атмосферу, в которой развивалась раннехристианская критика культуры. Однако в лоне христианства она преобразуется в теологическую, в рамках которой прежняя антиномия природы и культуры обращается в антиномию культуры и бога: в качестве критерия, к которому апеллирует эта критика, формулируется не «под-», а «над»-культурный критерий, включающий этический аспект. По сути дела, это была попытка реактивации той критики, которой — почти одновременно с софистами и первыми киниками — подвергли культуру Сократ, Платон, Аристотель и другие античные мыслители, критиковавшие эту последнюю, не оставляя ее почвы. В отличие от киников, которые не смогли постичь положительных, конструк-

_________

¹³ «Kunst ist Revolution». Op. cit., S. 77.

¹⁴ В. Виндельбанд. История древней философии. СПб., 1902, стр. 123.

¹⁵ Т. Гомперц. Греческие мыслители, т. 2. Цит. изд., стр. 20.

¹⁶ Там же, стр. 113.

тивных — культурных! — основ своего собственного протеста, Сократ, Платон и Аристотель извлекли на свет сознания нравственный пафос, глубоко запрятанный под пеплом кинического отрицания всякой нравственности. В свете их философского сознания кинический критик культуры уподоблялся человеку, который вместо того, чтобы лечиться от глазной болезни, решил выколоть себе глаза, полагая, что так будет виднее. Кинизм был симптомом — и реальным проявлением — заболевания культуры, которая отделялась от жизни, от «людского обихода» (если говорить словами манновского Адриана Леверкюна), а тем самым и от этической сферы, ибо последняя — это и есть область отнесения высших, человеческих ценностей к поведению человека в «обыденности», в «быту», в личном общении с другими. Поэтому культура действительно подлежала нравственному суду, который помог бы ей излечиться от нравственной слепоты, от равнодушия к «вот этому» конкретному человеку с его повседневными заботами и тяготами. Поскольку же правдивое свидетельство это, в конечном счете, и есть самое опасное из показаний, постольку мы и должны считать наиболее опасными свидетелями на процессе против культуры как раз тех, кто призывал к имманентной, внутренней ее критике, к тому, чтобы — выражаясь более современным способом — протереть запотевшие очки культуры, вернувшись к ее духовным (прежде всего — нравственным) первоосновам, а не разбивать их, как это предлагали ее нетерпеливые отрицатели — киники.

Однако мы не можем скрыть от читателя печального факта истории судебного дела о преступлениях культуры: нравственная, то есть внутренняя, критика культуры то и дело обнаруживала тенденцию превратиться в киническую, то есть знешнюю, — «критику с посвистом», «убийственную критику» в точном смысле этого слова. Подобными метаморфозами исполнена критика культуры, которая осуществлялась на почве христианства: вспомним некоторые ходы мысли Августина или «антикультурные» филиппики Савонаролы. В более позднее время также приходилось встречаться с нерасчлененностью «кинической» и «этической» критики культуры, которая приводила к аберрациям в духе «антикультуры» даже у очень крупных мыслителей и художников: здесь достаточно будет назвать имена Руссо и Льва Толстого, нравственный пафос которых очень сложно переплетался с элементами неприятия культуры, неожиданно возродившегося в XVIII и XIX столетиях. Свидетельства людей типа Руссо и Толстого также придется причислить к числу «опасных» на описываемом нами процессе; «опасными» они были в двух отношениях: во-первых, в том, о котором мы только что говорили, ибо в них было много, очень много истинного и достоверного. Но, во-вторых, они оказывались опасными и в совершенно ином смысле: истинное и достоверное в «свидетельских показаниях» Руссо и Толстого усиливало неистинное и недостоверное, содержавшееся в них: нигилистические ходы, чреватые «робеспьеризмом» — не только по отношению к извращениям культуры, но и по отношению к ее плодотворным началам, позитивному и жизнеспособному в ней. Кстати сказать, с подобным «робеспьеризмом» мы встречались и в период Французской революции 1789 года, и в двадцатых годах нашего века.

Выражаясь юридическим языком, мы должны будем констатировать, что, поскольку к истинным показаниям людей, свидетельствовавших против «гражданки Культуры», примешивались также неистинные, ложные, общий ход процесса был очень затруднен и процесс тянулся бесконечно долго: две с половиной тысячи лет, если иметь в виду только европейскую мысль о культуре. Публика, присутствовавшая при разбирательстве дела о преступлениях культуры, явно устала и начала обнаруживать признаки нетерпения. В зале заседания стали раздаваться негодующие выкрики, — мол, хватит тянуть резину, и так все ясно, пора, мол, наконец, дать слово представителям обвинения и т. д. и т. п. Выкрики с мест — были ли они выдержаны в духе вульгарного материализма Бюхнера и Молешотта или в духе более рафинированного разоблачительства позитивистского толка — аккуратно протоколировались и приобщались к делу. Что же касается требования дать слово обвинителям культуры, то в связи с ним возникла небольшая заминка: выяснилось, что эта роль привлекает так много культурных и образованных людей, что трудно было решить, кому из них стоит, а кому не стоит давать слово на процессе, кого выпустить на трибуну в качестве общественных обвинителей, а кому отвести более солидную партию государственного обвинителя — прокурора.

Заседание второе: представители обвинения требуют смертной казни

Случилось так, что все те культурные и образованные люди, которые претендовали на роль обвинителей на процессе о преступлениях культуры, оказались представителями одного и того же философского течения — «философии жизни». По этой причине прежде, чем мы перейдем к характеристике персона-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание