Выпуск № 2 (387) | 1971 - страница 12

и «респектабельных» профессоров из ФРГ и других капиталистических стран. «Гегель — это буржуазный мыслитель, его взгляды безнадежно устарели; не потому ли, — с пафосом вопрошали они, обращаясь к философам-марксистам, — вы признаете Гегеля, что в области искусства отдаете слишком большую дань классике, что слишком традиционны в сфере художественной практики?»

Теоретики из социалистических стран в ответ на это раскрывали сущность нигилистического, «ультрарадикалистского», а фактически совершенно бесплодного отрицания того прогрессивного, истинно революционного, что заключено в лучших традициях философии и искусства прошлого. Мы разъясняли свое понимание новаторства не как простого, «зряшного», по слову Гегеля, отрицания всего, что было до нас, а как отрицание отрицания, «снятия» (снова употребим гегелевский термин), при котором все рациональное используется в интересах действительно нового. То, что внесено в мировую культуру социалистическим искусством, оказалось плодотворным потому, что опирается на завоеванные художественные ценности, развивает жизнеспособные традиции, множит и углубляет образные концепции, отражая настоящее, но не пренебрегая мудростью прошлого.

С этих позиций мы оцениваем эстетическую систему Гегеля и его концепцию музыкального искусства — как они видятся с высоты современности.

Будучи противоречивой в своей основе, идеалистической по своей сущности, эстетика Гегеля вместе с тем содержит важнейшие рациональные моменты, которые так высоко ценили классики марксизма-ленинизма и которые до нашего времени привлекают пристальное внимание и теоретиков искусства, и его непосредственных созидателей. Эти моменты проистекают из понимания Гегелем как познавательной, оценочной и творческой природы художественного творчества, так и связи искусства с социальной жизнью. Считая искусство низшей (по сравнению с философией и даже с религией) формой познания действительности, Гегель все же видел в нем средство проникновения человека в сущность бытия, средство запечатления не только внешних конкретно-чувственных явлений, но и глубинных процессов, лежащих в основе деятельности человека и общества. Мысль о том, что искусство выражает жизнь человеческого духа, при правильном, материалистическом объяснении того, что представляет собой этот «человеческий дух», способствует борьбе за творчество правдивое, искреннее, гуманистическое — в противовес мертвящему, бессмысленному, уныло-фактографическому натурализму и бесстрастному, равнодушному по отношению к человеку, искажающему реальный мир, холодно-трюкаческому формализму.

Обосновывая свое известное положение о том, что искусство выражает идею в чувственной, образной форме, подчеркивая необходимость органического единения общего и индивидуального в художественном образе, великий немецкий философ фактически подошел к идее реализма как наиболее полного воплощения самой сути и внутренней природы подлинного искусства. «Поэзия, — писал Гегель, — всегда должна будет выделять в своем изображении лишь энергийное, существенное, характерное, и это выразительно существенное есть именно идеализованное, а не лишь существующее, изложение подробностей которого, имевших место при каком-нибудь случае, какой-нибудь сцене и т. д., непременно сделало бы изображение тусклым, безвкусным, утомительным и невыносимым»¹. Высказанная Гегелем мысль о сочетании в образе общего и единичного, столь высоко оцененная еще русскими революционными демократами, «работает» и по сегодня, активно участвуя в наступлении передовой культуры на иррационализм, волюнтаризм и произвол в художественном творчестве, свойственные эстетике и практике буржуазного искусства.

Особенно интересны и поучительны размышления Гегеля о созидательном начале в художественном творчестве. В отличие от метафизической концепции искусства, видевшей в последнем лишь пассивное воспроизведение явлений действительности, диалектик Гегель отмечал, что оно служит не только средством познания истины, но и средством самоутверждения человека, формой опредмечивания его существа, проявлением его

_________

¹ Гегель. Соч., т. 12. М., 1938, стр. 170–171

активной деятельности. Конечно, и существо человека, и характер этой активности Гегель понимал идеалистически. Однако сама мысль о значимости искусства как своеобразной формы утверждения более нового, совершенного, прогрессивного идеала звучит сегодня исключительно актуально.

Таким образам, Гегелю принадлежит трактовка искусства как системы многофункциональной, состоящей из взаимосвязанных и взаимопереплетающихся компонентов, выражающих разносторонность человеческой художественной деятельности. Критикуя Канта, считавшего искусство замкнутой в себе сферой, Гегель с гениальной прозорливостью обосновал — пусть в идеалистически искаженной и иллюзорной форме — его «открытость» в отношении к обществу.

Маркс и Энгельс подчеркивали как величайшую заслугу немецкого философа настойчиво проводимый им историзм в понимании социальных явлений. «В «Феноменологии», в «Эстетике», в «Истории философии» — повсюду красной нитью проходит это великолепное понимание истории, и повсюду материал рассматривается исторически, в определенной, хотя и абстрактно извращенной, связи с историей», — писал о Гегеле Ф. Энгельс². Этот историзм сказывается и в гегелевской идее художественного прогресса, и в нахождении истинного содержания художественного творчества в общественной жизни.

Применяя отмеченные выше идеи к анализу различных видов искусства, Гегель стремится, в меру возможностей, предоставленных ему его методом и эпохой, исследовать своеобразие этих искусств, их средства познания мира и воздействия на него.

Раздел «Эстетики» Гегеля, посвященный музыке, основан на тех же посылках. Однако если свои рассуждения о поэзии и литературе, о живописи, скульптуре и архитектуре ученый строил на анализе уже достаточно отстоявшихся исторических и теоретических данных, то в отношении музыки дело обстояло, по нашему мнению, не совсем так. Конечно, и Палестрина, и Перголези, и Гайдн, и Бах, и Гендель, и Моцарт дали своим творчеством богатейший материал для эстетических раздумий и обобщений, но XIX век принес с собой нечто принципиально новое, обозначившее небывалый расцвет этого вида искусства, расцвет, который выдвинул музыку на одно из первых мест в художественной культуре человечества. Не сказалось ли негативно на самом ходе рассуждений Гегеля о природе музыки, не говоря уже о конкретном анализе ее языка и выразительных средств, отсутствие должного внимания к гигантскому значению бетховенского творчества?

Чтобы понять, какое место занимает музыка в грандиозной системе гегелевской эстетики, напомним, что эта последняя исходит из трех исторических этапов художественного развития. Первый из них, символический, который знаменует заметный перевес конкретно-чувственного материала над духовным содержанием искусства, отмечен главенством архитектуры — искусства, наиболее прочно связанного с материалом и «знающего», по Гегелю, идею лишь в ее абстрактной и неопределенной форме. На втором этапе, который философ именует классическим, идея максимально адекватно реализуется во внешнем облике художественного произведения, и символом такой реализации выступает скульптура, прежде всего античная скульптура, олицетворяющая гармонию, равновесие между духовным и материальным элементами искусства. Наконец, третья форма — романтическая: дух здесь становится более свободным, он побеждает, наконец, материальное, конкретно-чувственное; на первый план выступают живопись, музыка и поэзия. В этой несколько искусственной схеме чрезвычайно интересна попытка объяснения все большего возрастания роли идейно-духовного начала в искусстве, его философско-обобщающего смысла. В этом Гегель видит столь яростно и упорно оспариваемый сегодня буржуазной субъективистской эстетикой прогресс в развитии художественной культуры, поступательный характер ее движения. Если отдельные буржуазные теоретики и признают этот прогресс, то они (как, например, А. Кандидо в своей работе «Искусство и общество») видят его лишь в разработке средств выражения. Для Гегеля же важнее развитие самого содержания искусства, полнота выражения

_________

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13. М., 1959, стр. 496.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание