Выпуск № 11 (384) | 1970 - страница 15

одном из проведений тремолирующим аккордеоном, — верное тому подтверждение).

Любовная мелодия третьей части на редкость пластична и изысканна, за ее развертыванием заинтригованный слух следит с живым интересом:

И снова хочется воздать должное Петрову, удивительной тонкости его композиторского слуха, умному, красивому, свежему голосоведению, нестандартному и благородному сочетанию тембровых тонов. Пение хора, словно бы творящего свадебный обряд (теперь уже действительно пение — вступает хор мальчиков), по сравнению с предыдущим — более сумрачно, будто проникнуто предчувствием будущих печалей, которые несет с собой любовь. И сама лирическая тема в своем развитии поднимается до драматических нот...

Зато обилен юмор финала, название которого совпадает с названием всего балета — «Сотворение мира». Вслед за «ангельской» заставкой дана энергичнейшая, полная деятельной суеты, джазированная фуга, разворот которой выносит на гребне тему ангелов — теперь уже в варианте экстатически-апофеозном...

Год спустя после Первой сюиты была сыграна Вторая. От нее ждали — такова уж инерция восприятия — новой модификации знакомых, полюбившихся образов. Не обманывая слушательских надежд, она принесла, однако, и немало нового. Что касается первой части («День и ночь»), то новее оказалась тут «Ночь», ее атмосфера шорохов и призраков, запечатленная в некоем неоимпрессионистском духе. «День» же более традиционен — это еще один, и очень славный, вариант пасторали рококо.

Но вот две следующие части («Изгнание из рая» и «Гимн Еве») полны непредвиденной серьезности. В громогласных инвективах разгневанного бога — нешуточная злоба, а песня любви излучает такую щемяще-грустную нежность, окружена таким ровным сиянием доброты, выражает такую спокойную решимость, что, слушая эту, действительно драматическую, музыку, невольно забываешь о знаке юмора, который был поставлен в ключе всей партитуры, и проникаешься живейшим сочувствием к легендарным влюбленным.

Так подготавливается финальная картина «конца света». Она написана со свойственной Петрову яркой выдумкой. На основе прежних тем, в первую очередь — хоровода ангелов, восстанавливаются покой и первоначальный веселый взгляд на вещи. Впрочем, юмор возвращается даже несколько раньше: момент кульминации, апогей разрушения мира повторяет комедийный эпизод Хаоса из начала Первой сюиты, после чего и отдельные фантастически экстравагантные звуки, раздающиеся в пустоте, кажутся не столько жуткими, сколько веселыми. Пожалуй, эта преждевременная реминисценция смешного — известный просчет автора.

В двух сюитах сконцентрирован основной звуковой материал балета. Они в известной мере дают возможность судить о драматургическом направлении образного развития будущего спектакля. Разумеется, в музыке не следует искать прямой иллюстрации графических серий знаменитого французского карикатуриста. Она навеяна некоторыми ситуациями, внешним обликом отдельных персонажей и, главное, общим духом современной пародийной трансформации библейского сказания. Что же касается большинства поворотов фабулы, равно как и движения сюжета от веселого к драматическому и вновь к веселому, то это придумано авторами балета. Их мысль такова: хоть мир рождался в муках и неурядицах и хоть немало печального есть в нем и сейчас, жизнь все-таки удивительно хороша. Но беда, если люди, попустительствуя злой силе, не сберегут жизнь...

Казалось бы, беззлобный юмор и картина страшной катастрофы (лик возможной войны?) — слишком контрастны, чтобы оказаться совмещенными в одном произведении. Но авторы будущего бале-

та — партитура в этом убеждает безусловно — нашли то общее, что сближает столь далекие полюса. Это общее — трогательное сочувствие героям. Сначала сочувствие их детской, наивной беспомощности, затем сопереживание пробудившемуся в них глубокому чувству, потом, когда им плохо, сострадание, ну, а когда им угрожает гибель, тревога и активное желание помочь...

Таковы в общих чертах два наиболее крупных сочинения Петрова из написанных им в недавнее время. Примечательно, что, войдя в духовный мир множества людей как автор знаменитых песен, композитор в последние годы обращался к этой области творчества лишь эпизодически. (О чем можно лишь пожалеть, тем более, что «пример оказался заразительным»: от песни — увы — отошли и А. Эшпай, и Р. Щедрин, и С. Цинцадзе. Правда, кто с кого брал пример — неизвестно...) Впрочем, путь Петрова от жанра к жанру идет как бы по кругу и, вновь утвердившись в камерной, балетно-симфонической музыке, он, возможно, снова всерьез займется песней.

Из немногочисленных сочинений этого жанра, прозвучавших недавно, упомянем симпатичную «Песню солдата» из кинофильма «Старая, старая сказка»; она оказалась неожиданно свежей своим легким весельем. В упомянутой уже песне «Догоняй, Земля!» соединены удалой размах русского народного распева с энергией «Цыганочки» и современных танцевально-джазовых ритмов. (Тенденция, ныне распространенная. Вспомним в разной мере удачные «Эй, ухнем!» А. Колкера, «Кони-звери» М. Блантера, «Чертово колесо» А. Бабаджаняна.) Синтез такого рода ⁴ ранее был уже Петровым осуществлен, и весьма удачно, в эстрадно-инструментальной пьесе «Русский сувенир». В песне «Догоняй, Земля!» (некая трансформация символического образа гоголевской тройки) живо схвачено ощущение убыстряющейся езды — от спокойного шага до безудержной скачки, причем не впрямую, ускорением темпа, а постепенным собиранием мелодических «осколков» в длинные, размашистые фразы. При том, однако, песня получилась холодноватой, хотя и «крепко сбитой».

Зато иное сочинение, «Песня об Экзюпери», притягательно как раз своей одухотворенностью. Сначала — краткие, строго скандированные мотивы:

На планете // живых // день, // ночь, //
На планете // живых // зной, // дождь. //

Остановки между ними — словно усилия преодолеть тяжесть. А затем, словно бы отбросив то, что сдерживало, мелодия взмывает ввысь и парит свободно, гордо. Суровое начало сообщает ей оттенок мужественности, и тем сильнее впечатляет постепенно высвобождающееся романтическое чувство. И эта гордость, и этот взлет чувства очень естественно сливаются с образом одного из самых поэтических и самых мужественных писателей XX века.

*

Мне приходилось слышать мнение: Петров — очень серьезный композитор, ему удается подняться до высот истинно драматических (как это было, скажем, в «Поэме памяти погибших в годы блокады Ленинграда»), но зачем он разменивается, зачем пишет песни, эстрадную музыку?

Приходилось, и не раз, слышать противоположное: у Петрова замечательные песни, он так хорошо чувствует легкую музыку. Зачем ему писать серьезную?

И хотя с каждой из этих точек зрения трудно согласиться, вряд ли нужно сердиться на людей за то, что у них есть «свой Петров». Ведь он действительно очень разный. Может показаться, что такие несхожие опусы, как только что названная симфоническая поэма, сложная по образам и языку, оснащенная новейшими достижениями музыкальной технологии, и простенькая «Песня солдата», как пронизанная современными танцевальными импульсами оперетта «В ритме сердца» («Мы хотим танцевать») и драматургически точная, символическая по своей образности музыка к спектаклю «Болдинская осень» в Ленинградском театре имени Пушкина, написаны разными художниками. Но все они — в одном авторском портфеле.

Как же понять и квалифицировать устремленность композитора к далеким образным, жанровым, стилевым полюсам? Не производит ли его творчество впечатления пестроты, эклектичности?

Мир сложен и полон вещей глубоко различных. Есть немало художников, остро ощущающих эти противоположности

_________

⁴ Правда, проблема эта очень непростая и требует отдельного разговора.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание