Выпуск № 5 (378) | 1970 - страница 61

что заслуживает специального рассмотрения вне рамок этой статьи. В «Теме с вариациями» многое привлекает к себе внимание читателя. Но прежде всего — личность автора; его скромность и искренность (даже тогда, когда он рассказывает о своих триумфах или рисует автопортрет), этичность и гражданственность, мужество и доброта. Углубляется ли Вальтер в прошлое, описывает ли города и страны, делает ли портретные зарисовки людей, с которыми дружил или только встречался (редко найдешь упоминание о человеке без его внешней и психологической характеристики!), — обо всем он размышляет. Эти размышления так интересны потому, что на протяжении своей жизни выдающийся артист, интенсивно и эмоционально остро все воспринимавший, умел видеть не только глазами, но умом и сердцем; потому, что увиденное и услышанное стало чем-то его собственным, глубоко личным; наконец и потому, что он щедро затрачивал душевные силы на живое общение с людьми и дружеские споры, «когда высказывания, в противоположность “окончательности” написанного, несут в себе... “благодать опровержимости”» (вып. 4, стр. 148).

Итак, в каждом труде свои особенности, свои темы, своя форма. Но отойдем от прочитанного на известную дистанцию. Детали потеряют четкость и начнет вырисовываться сходство проблем, беспокоящих разных артистов, а порой единство их взглядов. Это «общее» иногда проявляется явно, иногда скрыто в подтексте и не может быть подтверждено прямой цитатой, иногда проскальзывает в отдельных замечаниях частного характера...

Когда-то актер М. Чехов писал: «Если бы художники всех времен и народов воскресли и пожелали обменяться впечатлениями прожитой жизни, очень возможно, что они не смогли бы сговориться и понять один другого ни в чем, кроме одного только... Это одно — понятное им, испытанное и пережитое всеми одинаково, было бы не что иное, как желание творческой деятельности, желание художественного самовыявления...»². Артистов, авторов рецензируемых работ, тоже в первую очередь объединяет горячая эмоциональная отзывчивость на искусство и страстная потребность проявить себя в нем, «влюбленность» в музыку и в музыкальную творческую деятельность. Именно эту черту художника имеет в виду Ойстрах во вступительной статье к воспоминаниям Энеску, когда пишет: «...То главное, что излучал Энеску,— это огромная радость общения с искусством» (вып. 2, стр. 6).

Таков, собственно говоря, подтекст всех опубликованных работ. В прямой же форме о решающей роли творческой страстности говорит Шнабель, возмущавшийся тем, что в американской музыкальной жизни нередко насаждаются шаблон, штамп и мода, которые убивают в человеке способность «воспламеняться» и «хотеть». «Любовь, — пишет он, — должна быть отправной точкой, любовь к музыке. Это одно из самых твердых моих убеждений: любовь всегда дает некоторое знание, тогда как знание очень редко порождает что-либо, подобное любви» (вып. 3, стр. 140). Отсюда — педагогические выводы, быть может и не новые, но не так уже часто воплощаемые на практике: «... Я старался бы высвободить в ребенке творческий порыв и настойчивость. Как можно больше возбудить любовь к тому, что его просят делать... Будь я диктатор, я бы изъял из словаря термин “упражнение” и заменил его “музицированием”» (вып. 3, стр. 178).

Личность артиста и его искусство — вот тема, которая привлекает к себе пристальное внимание музыкантов, представленных в отдельных выпусках рецензируемой серии. Тема эта широка и имеет множество аспектов. На страницах книг идет речь о таких сторонах личности художника, как смелость, своеобразие, широта кругозора, этичность (нередко и о взаимосвязи этих черт); указывается на те опасности для индивидуальности и деятельности артиста, которые несут с собой стандарт, рутина, подчинение чужой указке, цинизм. Личность, по мысли выдающихся музыкантов, нечто меняющееся и, в соответствующей ситуации, обогащающееся; сила и самобытность индивидуальности проявляется, прежде всего, в творческих поисках и преображениях. «От артиста, — говорит Шнабель, — мы ждем дальнейшего развития на протяжении его деятельности... Развитие означает изменение, прогресс» (вып. 3, стр. 148).

Рассказывая об обстановке «подчинения» и «повиновения», насаждавшейся в былые годы чиновным руководством Берлинской оперы, Бруно Вальтер останавливается на тех бедах, которые таились в этой бюрократической системе для личности художника и для искусства. «Повиноваться обязывали искусство или — чтобы не пользоваться слишком эфирной абстракцией — артистов. Артистов можно было сделать подчиненными и командовать ими посредством распоряжений, но как раз не в той сфере, в которой им, собственно, надлежало действовать: не в сфере служения искусству, потому что без свободы искусство перестает быть искусством. Несмотря на всю видимость, даже если между дирижером и оркестром возникнут взаимоотношения начальника и подчиненных, они не дадут никаких художественных результатов; только повинуясь, ни один гобоист не мог бы красиво сыграть свое соло — и его собственная душа должна придать музици-

_________

² М. Чехов, о системе К. С. Станиславского. «Горн», 1919, № 2–3.

рованию очарование, и на нее, свободную, должен воздействовать дирижер...» (вып. 4, стр. 134). Именно тогда, в Берлине, Бруно Вальтер пришел к выводу, которым руководствовался на протяжении всей своей артистической жизни: «Я сказал себе, что при столкновении систем (бюрократических. — Л. Б.) и личностей шансы на победу отдельного человека не так уж скудны; нет такой неудачной системы, в рамках которой целеустремленная воля не добилась бы удачного результата...» (вып. 4, стр. 136).

Выдающиеся дирижеры, пианисты, инструменталисты — все они во главу угла ставят художественную смелость, способность артиста, будь он опытный мастер или формирующийся молодой концертант, оставаться самим собой в своем искусстве и во всей своей творческой деятельности. «Подражайте, — говорил Равель ученикам, — и если, подражая, вы останетесь самими собой, значит, вам есть что сказать» (вып. 3, стр. 50). А Клемперер, тот в одной, почти афористической, фразе выступает с «программным заявлением» о роли смелости в жизни художника: «Если хочешь стать дирижером, то самое главное, как мне кажется, не следует постоянно говорить да, а надо при случае быть в состоянии сказать нет» (вып. 3, стр. 216). Ему вторит Шнабель, проявляющий резкую антипатию к той манере исполнения, которую, пользуясь шахматной терминологией, можно было бы назвать игрой без риска, приводящей к ничейному результату. Характеризуя своего талантливого юного ученика, он пишет: «У него есть вооображение и смелость. Он экспериментирует и не страшится провала. В наше время это довольно редкое качество. Смелость уступает место погоне за безопасностью» (вып. 3, стр. 147).

Эта смелость, которая меньше всего походит на проявление необоснованного своеволия, неотделима от развития личности в человеке. Конечно, бесстрашие мысли, решительность действий и честность поведения артиста обусловлены многими факторами. Среди них важнейшие — широта кругозора и культуры, и об этом, напомнил в статье о Бруно Вальтере Томас Манн, приведя замечательные слова Бетховена (из письма к Бертелю): «Не существует трактата, который для меня оказался бы слишком ученым. Ни в малейшей степени не претендуя на собственную ученость, я с детства, однако, стремился постигнуть идеи лучших и мудрых людей каждой эпохи. Позор артисту, который не считает это обязанностью, хотя бы в меру своих сил...» (вып. 4, стр. 10).

Широта духовной культуры — а она была (перефразирую слова Манна) не только «обязанностью», но и «любовью и радостью» для всех представленных в сборниках художников — нечто большее и высшее, чем эрудированность. Приобрести эту культуру немыслимо без пытливости мысли и без способности проявлять ту дозу продуктивного критицизма, которая необходима для самоусовершенствования и поступательного движения.

Шнабель говорит об этом прямо и недвусмысленно. Вопросы, заданные ему на лекциях, свидетельствовали, по его словам, о том, что студенты усвоили веру в существование безопасного пути к мудрости, «доверие к методам, книгам, правилам, которые приведут к разрешению проблем и все упорядочат». Вопросы студентов указывали на их убежденность, что в жизни и в искусстве имеется «одно решение, один тип опыта» (вып. 3, стр. 156). Поколебать эту веру и эту убежденность — такова была основная цель Шнабеля. На одной из лекций он сказал, что не испытает разочарования, если беседы его приведут к известному скептицизму мышления. Заключил же он занятия следующими словами: «Очень рад буду, если мне удалось создать у вас впечатление, что во всем, высказанном в этих двенадцати лекциях, есть одна ведущая идея, один принцип и одна вера, а также одна доктрина... Больше всего мне хотелось... вдохновить вас в ваших стараниях приблизиться к высшим ценностям и вдохнуть в вас веру в собственные способности к опытам и суждениям» (вып. 3, стр. 188).

Но разве и в основе книги Бруно Вальтера «Тема с вариациями» не звучит одна родственная шнабелевской тема? О самовоспитании художника, вышедшего из обывательской среды и сумевшего, благодаря таланту, этичности и дару подвергать все, с чем он сталкивается, не иссушающему анализу, широко раздвинуть свой кругозор и закалить волю и характер. Интеллектуальная культура и ею вскормленная волевая стойкость позволили самому Бруно Вальтеру с первых же шагов самостоятельной артистической деятельности противостоять шаблону, филистерству, бездумному следованию обветшалым традициям и откровенному пренебрежению к этическим нормам. В этой связи в памяти всплывает самоуничижительный, но в то же время полный внутреннего достоинства рассказ Бруно Вальтера о его работе в Бреславском оперном театре, директор которого отличался — да позволено будет такое словосочетание — «воинствующим равнодушием», в то время как в театре царили неряшливость, лень, цинизм и панибратство. Исповедь Бруно Вальтера заканчивается самобичующим, но в конечном счете оказавшимся для автора плодотворным, аналитическим выводом: «Однако, неужели я был только артистом, неужели не должен был жить подлинной жизнью? Разве не сливаются искусство

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание