Выпуск № 5 (378) | 1970 - страница 48

сегодня может быть нужным людям. Чем, как не жадным, горячим любопытством художника ко всему новому, еще не изведанному в искусстве, можно объяснить, что за последние восемь концертных сезонов Козловский только в Москве исполнил пятьдесят четыре (!) никогда не петых им ранее произведения русской и зарубежной классики и советских композиторов¹. Многие из них были исполнены вообще впервые (или впервые в столице) — Серенада для тенора, валторны и струнного оркестра Б. Бриттена, «Поэма о любви и море» для солиста и оркестра Э. Шоссона, автентическая редакция кантаты «Молитва» для солиста, хора и оркестра Глинки, рахманиновские старинные распевы (из соч. 37), романсы В. Юровского на слова Есенина, романсы украинских композиторов...

Так было и на январском концерте. В напечатанной программе половина номеров имела примечание: «Первое исполнение». Что касается другой половины, то включенные в нее произведения Козловский также никогда раньше не пел. И еще одна примечательная черта программы: она была составлена почти исключительно из сочинений советских композиторов — Ю. Шапорина, Н. Леонтовича, В. Гайгеровой, Е. Кожевниковой, В. Кикты.

Концерт открылся двумя фрагментами из оратории «Сказание о битве за русскую землю» Ю. Шапорина. В сопровождении симфонического оркестра и Большого хора Всесоюзного радио и телевидения Козловский исполнил «Призыв старика» и «Вечная слава, вечная память павшим героям».

...Всякие ассоциации условны и субъективны, но если бы искусство не обладало способностью вызывать их, оно утратило бы одну из волшебных тайн своего воздействия на человека. В Козловском на концертной сцене есть что-то от рыцаря на турнире, выходящего на поединок не из-за суетного честолюбия, а по повелению Грааля — «за верность, честь и правду», что-то от древнерусского витязя... Именно такой витязь рисовался воображению, когда звучал возвышенно-патриотический «Призыв старика». Витязь, всю жизнь проведший в бранных трудах, защищавший отчий дом и родной край, а ныне убеленный сединами, но готовый в трудную минуту снова взять в крепкую еще руку боевой меч свой, призывающий молодых ратников отомстить за слезы и кровь, напутствующий воинство на святой подвиг. Удивительно звучал голос Козловского, сохраняющий чудесную свежесть тембра, поразительную гибкость, ровность во всех регистрах и неповторимую, только ему присущую красоту интонирования. Глубоко русский образ, исполненный веры и мужества, истинно славянской крепости и особенной, одухотворенной мудрости. Он во многом сродни таким созданиям артиста, как Баян в «Руслане и Людмиле» или Пимен (Рахманинова).

Иная — библейская — древность слышалась в исполнении другого шапоринского опуса — «Вокализа» (в инструментовке Ш. Каллоша)². Поразителен дар перевоплощения, которым владеет Козловский! Тысячелетняя тоска, и первозданная дикость, и что-то мистически-заклинательное в причудливых, неожиданных скачках напева — все это было передано (лучше сказать — воссоздано, сотворено в живом процессе исполнения) с таким виртуозным мастерством, с таким всепроникающим ощущением стиля, что, казалось, артист поет «Вокализ» уже много лет... (Козловский пел его впервые).

Впервые исполнялись и ария Печорина из оперы В. Гайгеровой «Крепость у Каменного брода» (на лермонтовский текст «Тучки небесные, вечные странники») и «Элегия» молодого композитора Е. Кожевниковой на стихи Г. Кржижановского. Ария, выдержанная в традициях русской вокальной лирики пейзажно-созерцательного плана (она совсем иного характера, нежели известный романс-песня Даргомыжского на те же слова, и мелодическим складом скорее напоминает некоторые рахманиновские страницы), прозвучала как элегическое раздумье-размышление, в спокойных акварельных тонах, просто и проникновенно. Что касается «Элегии», то она написана неопытной еще рукой, но в исполнении мастера обрела и стилистическую завершенность, и ту значительность высказывания, которая заложена в тексте. Посвященная Кржижановским Козловскому, «Элегия» отмечена философской сосредоточенностью мысли и какой-то светлой, оптимистической грустью.

...Когда слушаешь Козловского, особенно явственно ощущаешь, какой безграничной властью может обладать выразительно произнесенное (в пении) слово. Какая сила воздействия бывает заключена в интонации, рожденной от гармонии чувства и мысли. Счастливый ли то дар свыше, результат ли поразительно тонкого слуха, натренированного многолетним опытом³, но я не

_________

¹ Цифра колоссальная, она одна уже свидетельствует о настоящем артистическом подвиге.

² Вариант, исполненный Козловским в концерте, отличается от печатного издания «Вокализа».

³ Впрочем, едва ли, судя по самым ранним грамзаписям Козловского, сделанным в те годы, когда исполнительский опыт певца был еще сравнительно невелик.

знаю другого певца, который так владел бы «секретом интонации», как Козловский. Его пение не только вокально (технически) совершенно. Оно глубочайше осмысленно, поверено «не алгеброй», но чутким, щедро отзывчивым сердцем артиста-художника и взвешивающим рассудком вдумчивого музыканта. Умение, говоря словами Шаляпина, «по-разному окрашивать звук скрытой за ним мыслью и эмоцией»; умение для каждого образа, для каждой вокальной фразы найти единственно верную в данном музыкальном контексте интонацию — вот что делает интерпретацию Козловского всегда убеждающей, создает иллюзию невозможности (неубедительности) какого-либо иного произнесения.

Особенно, когда артист выступает с первым исполнением еще не известного сочинения.

Вокальный цикл В. Кикты «Плач о потерянном сердце» для тенора, альтовой флейты, колоколов и струнного оркестра на слова Исикава Такубоко (в переводе В. Марковой) — это семь миниатюр в классической форме древней японской поэзии «танка». Предельная сжатость, эскизная контурность поэтического рисунка, тонкая система традиционных ассоциаций делают «танка» своеобразными афоризмами, то философски-мудрыми, то лирически-созерцательными:

Запела флейта продавца амэ...
Я вновь тебя нашел,
Потерянное сердце детских лет.

Чрезвычайно сложная задача — превратить подобные литературные афоризмы в музыкальные (вокальные) образы. Не стану разбирать здесь сам цикл (мне он показался весьма поэтичным), скажу лишь, что Козловский «прочел» его так, что сразу же заставил поверить и принять именно такое прочтение. Он исполнил сочинение с филигранным мастерством, с ювелирной отделкой и расстановкой нюансов — легчайших акцентов, едва уловимых пауз, с чистейшим интонированием вокально сложной, местами напряженной, хроматически обостренной мелодической линии. Хотелось бы выделить две особенно запомнившиеся пьесы — изящно-стаккатную «Сверчок звенит в траве» (поразителен эффект «колокольчикового» звука, которого добивается здесь артист) и экспрессивную, взволнованную «Плача, я с богом спорил».

Необыкновенно красиво прозвучала на вечере Ave Maria композитора Л. Люцци в сопровождении хора a cappella (первое исполнение в Москве). Классически ясное, чистое пение, строгая и благородная манера — русская вокальная школа, восстановленная в лучших своих глинкинских традициях... Несмотря на обширную программу, артист повторил Ave Maria по настойчивому желанию аудитории. Так же чудесно, на беспредельном legato исполнил Козловский на «бис» свой давний шедевр, так любимый публикой, — «Вечерний звон».

Остались в памяти два романса Н. Леонтовича: «Легенда» на слова Беранже в переводе Вороного и «Моя песня» на текст Билиловского — выразительная, мелодичная пьеса в народном характере. А в заключение Козловский с женским дуэтом, в сопровождении арфы, органа и колоколов исполнил три украинские колядки — величальные новогодние песни, с которыми молодежь (вспомним гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки» или «Ночь перед Рождеством» Римского-Корсакова) ходила в рождественский вечер по селу от одной хаты к другой, пела и поздравляла соседей. Несказанной красоты и безыскусственности, какие можно найти только в фольклоре, дошедшие до нас бог знает от какой древности, в чудном исполнении — так, как поют их в народе, — эти колядки остались в памяти настоящим откровением народного творчества. Серебряные переборы арфы, негромкое позванивание колоколов, низкое гудение органа и плывущий над ними величальный напев — живая картина, словно проходит по улице вечернего села толпа колядующих, проходит с бандурами, с пением, и голоса их постепенно тают вдали... Незабываемое впечатление!

...Я предупредил, что эти заметки — не рецензия, но я был бы несправедлив, если бы не назвал здесь участников концерта, содействовавших общему успеху и по справедливости разделивших его: дирижер И. Гусман, художественный руководитель хора К. Птица, концертмейстер П. Никитин. Партию альтовой флейты исполнял А. Корнеев, партию органа — С. Диденко; партнерами Козловского в оратории Шапорина выступили Н. Дербина и Г. Троицкий, в колядках К. и Р. Лисициан.

Прекрасно, что работники Всесоюзного радио и телевидения организовали трансляцию концерта и через несколько дней показали его на экранах телевизоров, а фирма «Мелодия» выпустила пластинку с записью исполненных Козловским в тот вечер произведений.

П. Пичугин

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

П. Пичугин

Содержание