Выпуск № 5 (378) | 1970 - страница 33

тическим принципам примыкает к тем операм Спадавеккиа, где личная драма становится отражением больших социальных событий и конфликтов. Возвышенный строй чувств, незаурядность и сила характеров, утверждение гуманистической идеи через борьбу страстей и ее трагический исход — все это очень притягательные для оперного композитора качества сюжета.

Пьеса Г. Пфейфера «Праздник фонарей»¹ (кстати, это название закреплено в пермской постановке) дала благодарный для сцены материал. У исполнителей и слушателей находит глубокий эмоциональный отклик история трагической любви Юкки и Джемса, драма слепого летчика Ямамото, судьба бездомного сироты — мальчугана Шиды.

Творческая работа двух театров, осуществленная в контакте с композитором, представляет собой два совершенно разных спектакля на основе двух редакций оперы.

В Перми мы слушали трехактную оперу «Праздник фонарей». Музыкально-сценическое действие развертывалось — в соответствии с партитурой — двупланово: каждая ситуация комментировалась тремя условными персонажами — корифеями. По замыслу авторов, они должны представлять зрителям действующих лиц драмы, пояснять происходящее, а иногда предрешать ход событий. Периодическое появление на сцене трех женских фигур в традиционных кимоно, вся их манера поведения определяли стиль спектакля в целом. Такой обычно представляется Япония — страна условного искусства, декоративной природы, экзотических красок.

Отличие свердловского спектакля — в его подчеркнутом лаконизме. Значительные купюры превратили «Юкки» в двухактную композицию². Какие же цели преследовала новая редакция, и выиграло ли произведение от этого?

Изменения прежде всего коснулись партии корифеев. Одни их комментарии были сокращены, другие реплики переданы основным действующим лицам или хоровому ансамблю. Фигуры эти вообще не появляются на сцене, их голоса (очень редко) звучат из оркестра. Замысел ясен: усилить драматизм и динамику действия, поскольку участие корифеев, по мнению свердловской режиссуры, несколько тормозит его. Но решение оказалось компромиссным и малоубедительным: текст из оркестровой ямы доносится плохо, да и публика к нему не очень и прислу-

Вверху: Джемс — А. Даньшин,
Смит — А. Невгодовский; внизу: Юкки — В. Волкова, Ямамото — А. Пронин
Пермский театр оперы и балета

_________

¹ Праздник фонарей — в Японии день скорби по ушедшим из жизни.

² Сокращенный вариант, предложенный режиссером-постановщиком М. Минским, был сделан при участии А. Спадавеккиа и санкционирован им.

шивается, занятая тем, что происходит на сцене. Ну а создают ли особую поэтическую атмосферу корифеи в пермской постановке? Признаться, мы не почувствовали и этого. Очевидно, необычному для современной оперы приему надо еще найти нужную сценическую форму и, разумеется, поистине идеально воплотить ее в реальном исполнении. Исключительно стройным и слитным должно быть интонирование в женском трио, какой-то особенной — пластика движений.

Но вернемся к свердловской редакции. Купюра легкомысленной эстрадной песенки Джемса о луне — акт вполне оправданный. По стилю и интонации она настолько чужда музыкальной лексике этого персонажа, настолько противоречит последующему лирическому дуэту, что есть смысл эту купюру «утвердить».

Ряда более мелких сокращений могло бы и не быть. Например, очень жаль, что исчез драматический ансамбль из третьего акта, непосредственно готовящий развязку в драматургии «Юкки». Не состоялась также и кульминация развития сил «контрдействия» из-за того, что изъят ансамбль и симфонический антракт между пятой и шестой сценами. Заметим, что в пермской постановке он сыграл свою действенную роль: обобщил и усилил драматизм поединка Юкки и Джемса — Смита и Ямамото. К сожалению, музыка данного эпизода — неистовые завывания джаза — кажется чужеродной по отношению к стилю всей оперы. Эта прямолинейная характеристика, естественно, привела к столь же прямолинейному, хотя и очень броскому, постановочному решению: на протяжении всего антракта по занавесу бегут красочные пятна световых реклам...

Мы не случайно так долго останавливаемся на различии двух редакций — они в значительной мере определили стиль постановок.

В Перми упомянутые комментарии корифеев обусловливают моменты статики, повествовательности, любования экзотикой (которая, кстати сказать, присутствует в музыке). В оформлении (художник Г. Арутюнов) много декоративных деталей, вплоть до традиционного вишневого деревца, расписных ширм, шкафчиков, инкрустированных перламутром, и обязательного ритуального дракона на занавесе. Нарядны костюмы, красочны световые эффекты, динамично — музыкально и актерски — разыграны драматические сцены. И вариант финала, куда подключен хоровой ансамбль (единственный момент расхождения с клавиром!), лежит в русле всей постановки в целом. Нужен ли только последний «кровавый штрих» — самоубийство Ямамото? Зрителю и так ясно, что лишь Юкки связывала его с жизнью, и потеря ее — роковой приговор. (В Свердловске тоже пробовали, но, к счастью, не закрепили «свой» вариант мнимо трагедийного «отмщения» — Шида стрелял в Ямамото!)

Свердловская постановка, как уже было сказано, лаконичней. Здесь — концентрация действия, некоторая камерность, экономный стиль оформления, граничащий с аскетизмом. Представляется очень удачной основная его деталь, найденная художницей 3. Малининой: будто искалеченные взрывом, застывшие на безжизненном фоне конструкции ассоциируются с характерными приемами японской живописи. Этот предельно обобщенный образ-символ сопутствует всему спектаклю, подчеркивая главную мысль, которая звучит в одной из первых реплик героини: «Это забыть невозможно, с этим надо бороться». Стиль спектакля выявляется не только в предельно сдержанной гамме красок и сознательном отказе от деталей локального реквизита. Ряд эпизодов, поставленных в скупой, лаконичной манере, убеждает своей жизненной и психологической достоверностью. Правда, от других нет-нет да и повеет какой-то нарочитостью: то это сигарета во рту сенатора Смита во время пения, то не очень естественные (и повторяющиеся из спектакля в спектакль) мизансцены во время лирического дуэта.

Несколько слов об исполнителях обоих спектаклей.

Прежде всего отдадим должное дирижерам — оперному дебютанту В. Васильеву (Свердловск) и А. Мочалову (Пермь) — за их большой труд, за их увлеченность, за то, что они сумели донести до слушателей сдержанную красоту музыки. Чутко ведет спектакль Васильев; отрадно заметить, что с каждым разом выравнивается ансамбль, богаче становится динамика. Известно, что даже при самой тщательной работе на первом, втором просмотрах еще остаются кое-где музыкальные и сценические «швы», которые выравниваются постепенно. Действительно, исполнению Мочалова пока еще недостает органичных переходов от сцены к сцене, метроритмической, гибкости, не всегда удовлетворяет строй оркестра.

Мы не ставим своей целью рецензировать работы всех участников обеих постановок, тем более, что успех или неуспех оперного исполнителя определяется не только степенью его личной одаренности, но и тем материалом, который предоставили в его распоряжение либреттист и композитор. Заметим в этой связи, что американцам в «Юкки», особенно сенатору Смиту, вообще повезло меньше других. Слишком уж схематичным, без характерности оказался образ этого человека, нагловато-самоуверенного, занятого постоянными разговорами о бизнесе, о процветании конфетной фирмы «Смит и сыновья». Не снижает ли остроту конфликта такое обезли-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Вверху: Джемс — А. Даньшин, Смит — А. Невгодовский; внизу: Юкки — В. Волкова, Ямамото — А. ПронинПермский театр оперы и балета

Содержание

Вверху: Джемс — А. Даньшин,
Смит — А. Невгодовский; внизу: Юкки — В. Волкова, Ямамото — А. Пронин
Пермский театр оперы и балета