Выпуск № 3 (376) | 1970 - страница 53

он плачет? Раньше, после хора народа, настойчиво просящего хлеба, и после обвинения, брошенного Борису прямо в лицо, он сокрушался о грозности грядущих событий и о бедствии голодного народа: «Скоро враг придет и настанет тьма, темень темная, непроглядная. Горе, горе Руси! Плачь, плачь, русский люд, голодный люд!» Перенесенный с тем же текстом в картину «Под Кромами», плач этот (не говоря уже о том, что его повторение, не предусмотренное Мусоргским, само по себе никак не оправдано в общей композиции), теряет свой истинный первоначальный смысл.

Протест «народа» вызван здесь не голодом, а политическими обстоятельствами, прежде всего борьбой бояр, ставших на сторону Самозванца, олицетворяющего законную царскую власть. В такой конкретной драматургической ситуации плач Юродивого приобретает лишь абстрактно-символическое значение — как сокрушение о судьбе русского народа в эпоху бесправия.

По замыслу Пушкина (и первоначально — самого Мусоргского), Юродивый — провидец правды, непосредственно ее чувствующий, по своей нравственной чистоте и наивности смело бросающий ее прямо в лицо даже царю; в этом реалистичность образа этого представителя народа. В картине же «Под Кромами» Юродивый неожиданно вырастает в грандиозную фигуру провидца исторических судеб народных, понимающий тайный смысл политических событий. Такая символика образа, безмерно возвышающегося над происходящими событиями, препятствует его реалистической убедительности...

Все это является следствием замены одной картины другой. Но в том-то и дело, что при восстановлении сцены «У Василия Блаженного» конфликт Бориса с народом уже показывается, и с такой драматической силой и убедительностью (притом в верном плане), что после этого, в сущности, ничего больше и не требуется.

Против кого же бунтует «народ» в картине «Под Кромами» в столь неприглядном виде? Вовсе не против царской власти, которой «все позволено» (ведь не бунтовал он против Ивана Грозного, убийцы своего сына, подавляемый и спасавшийся бегством от его гнева); наоборот, народ немедленно и безоговорочно покоряется Самозванцу, мнимому носителю этой власти. Бунтует он против «мудрого правителя», и не только потому, что Борис Годунов не справился со стихийными бедствиями «глада и мора», но прежде всего потому, что он не был прирожденным царем и не мог преодолеть сопротивление бояр, из чьей среды сам же вышел.

У Пушкина конфликт Бориса с народом представлен совсем иначе. Настроение народа многократно косвенно обрисовывается в разговорах бояр и самого Бориса. Оно показывается и в отдельных небольших сценах, получивших концентрированное и усиленное развитие в опере с ее мощными хоровыми средствами.

Но гибель семьи Бориса после его смерти и воцарение Самозванца трактуется в драме именно как дворцовый переворот, совершенный боярской кликой, хотя и попавший на благодатную почву народного недовольства. Подстрекаемый боярами, введенный ими в заблуждение, народ сперва поддается агитации в пользу Самозванца и жестоко расправляется с «Борисовым щенком». В предпоследней сцене, на Лобном месте, возбужденный красноречивым выступлением боярина, а дальше и мужика (с того же амвона), толпа сперва неиствует:

Что говорить? Боярин правду молвил.
Да здравствует Димитрий, наш отец!

Толпа несется с криками:

Вязать! Топить! Да здравствует Димитрий!
Да гибнет род Бориса Годунова!

В этой накаленной атмосфере, спровоцированной боярами, естественно создалась опасность расправы. Но у Пушкина рефлективное возбуждение толпы не переходит в насилие, а тем более в издевательство над жертвами. Внезапной вспышкой умело направленного гнева дело и кончается. В очень короткой финальной сцене наступает крутой поворот: народ отрезвел от возбуждения, одумался и в решительный момент не пошел на подстроенную боярами провокацию. Столпившийся в Кремле у крыльца «Борисова дома», он спокойно ждет событий, видя Федора и Ксению в окне и сперва обмениваясь добрыми и недобрыми репликами. Затем люди расступаются перед входящими в дом боярами и высказывают тревожное недоумение.

Один из народа:

Зачем они пришли?

Другой:

А верно приводить к присяге Федора Годунова.

Третий:

В самом деле? Слышишь, какой в доме шум!

Тревога! дерутся...

Народ:

Слышишь? визг! — это женский голос!

Взойдем! — Двери заперты — крики замолкли.

(Отворяются двери. Мосальский является на крыльце.)

Мосальский:

Народ! Мария Годунова и сын ее Федор Отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы.

(Народ в ужасе молчит.)

Что ж вы молчите?

Кричите: да здравствует Димитрий Иванович!

Народ безмолвствует.

Итак, народ в драме Пушкина в ужасе отстраняется от зверской расправы и не поддерживает Самозванца. Это знаменательное «безмолвие» означает отнюдь не пассивное безразличие к происшедшему, но молчаливый протест, а большего от него и нельзя было ожидать в тех общественных условиях и в создавшейся конкретной обстановке, — это и есть настоящая историческая правда. Жестокая расправа бояр оттолкнула людей даже от имени наследного «законного царя», в которое он уже готов был поверить. Всем этим Пушкин возвысил народ и укрепил то этическое начало, которым пронизана вся драма.

В этом — коренное отличие концепции Пушкина от того, чем увлекся Мусоргский под влиянием Никольского (осознав свою ошибку, как только увидел оперу на сцене).

Как уже говорилось, в картине «Под Кромами» «народ» показан наизнанку, как бесчеловечно жестокий, слепо идущий на поводу у захватчиков власти к новому порабощению. Вот почему невозможно согласиться с Асафьевым, что «Кромы» являются продолжением концепции Пушкина, как «путь от прошлого в настоящее». Ибо в таком случае получается, что, с точки зрения «настоящего», народ в конфликте с Борисом утратил всякое чувство справедливости, благоразумия и человечности, которое поэт противопоставляет учиненной боярами зверской расправе.

Если усматривать в картине «Под Кромами» трагедию народа, обманутого враждебными и темными силами, то нельзя сказать, что она достойно венчает оперу, ибо компрометирует представление о нем, крайне снижает его образ.

Примечательно, что Мусоргский (в разговоре с Голенищевым-Кутузовым) не только осудил эту картину, но и высказал соображение, что пропуска ее требует самый ход драмы и условия сцены. Последняя мысль относится именно к конкретной драматургии, о которой говорилось выше. Если «Кромы» не воспринимались должным образом в финале спектакля, то непосредственное соседство их со сценой «У Василия Блаженного» явно противоречит требованиям сценической драматургии (особенно при дублировании плача Юродивого) и, по существу, является компромиссом, с которым автор вряд ли согласился бы.

За последние десятилетия прочно утвердилось мнение о важном драматургическом значении картины «Под Кромами», стала слишком привычной мысль о необходимости ее в спектакле как кульминационного выражения «неудержимой, могучей стихии крестьянского восстания». Но в наше время надо трезво и без предубеждения вникнуть в идейное содержание этой сцены, понять и принять во внимание резкое осуждение ее самим Мусоргским, и тогда мысль о полном пропуске не покажется столь парадоксальной. (Кстати говоря, в прежнее время в Театре Станиславского опера «Борис Годунов» в авторской редакции шла без «Кром».)

Восстановление гениальной сцены «У Василия Блаженного» является замечательным приобретением советской музыкальной культуры, поднимающим спектакль «Борис Годунов» на новую высоту. И нам нет надобности идти против авторской совести на компромисс, продиктованный ложным представлением о содержании картины «Под Кромами», нарушающий драматургическую стройность народной драмы и ее этический смысл.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание