Выпуск № 3 (376) | 1970 - страница 57

По первому вопросу с Тюлиным можно во многом согласиться, учитывая не только психологию восприятия слушателя-зрителя, но и логику сюжета: как известно, развитие действия в сцене «Под Кромами» предполагает, что Борис Годунов еще жив! Таким образом, доводы автора статьи действительно заставляют задуматься: так ли необходимо выносить эту картину в финал? Но только «задуматься», ибо предложенное решение все же не до конца убедительно. Асафьев был во многом прав, указывая на логичность окончания народной музыкальной драмы народной сценой, к тому же перекликающейся с прологом оперы. Сцена «Под Кромами» завершает (правда, многоточием!) трагедию народа, сцена в Грановитой палате — трагедию Бориса. Поэтому нельзя сказать, подобно Ю. Н. Тюлину, что сцена «Под Кромами» оказывается лишним привеском к уже завершившейся трагедии» (разрядка моя. — Б. Я.). Завершилась трагедия Бориса, но не завершилась трагедия народа... Иное дело, что в спектаклях после кульминации личной драмы («Смерть Бориса») сцена «Под Кромами» часто эмоционально несколько «гасит» драматическое настроение и «расхолаживает» слушателя. Но это зависит от исполнителей. Найти в театре одного актерапевца, способного воплотить и передать драматическое напряжение сцены в Грановитой палате — по существу моносцены — все же легче, чем убедительно, впечатляюще воплотить сложную драматургию массовой картины, требующей высокой творческой культуры режиссера и идеальный хоровой коллектив, способный и петь, и двигаться. Наконец, «Кромы» могут иметь успех только при особо благоприятном подборе всей постановочной группы: например, нужен очень вдумчивый и яркий художник, чтобы подчеркнуть важнейший смысловой зрительный образ далеких и зловещих пожаров на горизонте в самом конце картины (предусмотренных ремаркой Мусоргского). Таким образом, вопрос завершения «Бориса Годунова» сценой «Под Кромами» в большой мере зависит от удачи ее постановки, что — учитывая специфику драматургии — чаще всего на практике и не получается.

Перейдем к главному вопросу: о трактовке данной сцены вообще. Здесь я позволю себе поспорить с Ю. Н. Тюлиным. Сцена «Под Кромами» действительно рисует во многом анархический характер выступления народа, что представляется для того времени (царствования Годунова) абсолютно правдивым. Аналогия с более поздними по времени крестьянскими восстаниями Разина, Болотникова, Пугачева, о чем пишет автор статьи, вряд ли правомерна: в этих крестьянских движениях уже ощущалась политическая цель, в эпоху же «смутного времени» (точнее, его продолжения!) налицо было лишь огромное возбуждение, стихийное желание найти «хорошего» царя, способного сделать жизнь простого люда более сносной. Не вполне также понятно, почему автор считает, что Мусоргский вывел на сцену в массовом действии худших (!?) представителей народа. Что касается сатирического величания боярина Хрущова или, тем более, эпизода с иезуитами, то нет никаких оснований считать эти сцены проявлением «низких человеческих инстинктов». Ведь позже обманутый и доверчивый народ вместе с Хрущовым и иезуитами направляется за Самозванцем к столице... Слова из ключевого в картине хора, приводимые Юрием Николаевичем, «Подымалася, разгулялася... Ой ты, дай им понатешиться, понасытиться», по-моему, никак не могут быть обличительными для народа, ибо они, по сути, заимствованы композитором из текстов десятков молодецких, разбойничьих песен. Это хорошо известно, и никто никогда не считал их «этическим криминалом». Характерно, что в «Хованщину» Мусоргский ввел совершенно аналогичный по драматургии и по идейному смыслу эпизод разрушения будки подьячего, где подобным же образом используется жанр песни и близкие к процитированным слова. Так что и здесь Мусоргский (если только поверить свидетельству Голенищева-Кутузова) явно противоречит

сам себе!? Мне кажется, можно поспорить и с

трактовкой, данной образу Юродивого. Автор статьи считает, что если «У Василия Блаженного» Юродивый показан реально — как «провидец правды» («Плачь, плачь, русский люд, голодный люд!»), то «Под Кромами» он рисуется композитором нереально — как «прови

103

дец судеб народных». Напомним в этой связи, что народ, веря в близость к богу блаженных, нередко приписывал им именно способность провидения, прозрения людских судеб. Так, кстати говоря, трактовал образ Юродивого и Пушкин в своей драматической хронике. Кроме того, разве нет провидения и в сцене «У Василия Блаженного» («Скоро враг придет и настанет тьма, темень темная, непроглядная...»). И не кроется ли здесь гораздо больше «нереального», вернее, неконкретного, чем в «Кромах», где этим словам Юродивого «аккомпанируют» зловещие пожары, полыхающие на темном горизонте, к которому устремляется рать Самозванца?

В том-то и проявилась могучая реалистическая сила Мусоргского, что даже быть может, вопреки субъективным своим намерениям, он нарисовал в «Кромах» удивительную по силе правдивости картину состояния народа, возбужденного и растерянного, способного доверчиво пойти за разными лидерами, веря их посулам избавить его от невыносимых тягот жизни, голода и холода. Гениально раскрытая Мусоргским трагедия наивной доверчивости народа, еще не обретшего политической сознательности, пожалуй, была для него важнее, чем трагедия голодного существования массы обездоленных. И в этом смысле запечатленная в «Кромах» беспощадно правдивая трагедия народа глубже, чем в сцене «У Василия Блаженного». Потомуто и обретают заключительные слова Юродивого о «наступлении тьмы» такую смысловую глубину и емкость именно здесь, в «Кромах». В данных словах — авторский приговор народу, попавшему в сети лживых обещаний Самозванца и — повторим — с детской доверчивостью следующему за ним навстречу зловещим пожарам — еще более страшным испытаниям. Юродивый скорбит именно об этом больше, чем о голоде на Руси. Он — истинный корифей народного хора в опере, во многом носитель авторской идеи произведения. И пламя и набат вторят его скорби...

В силу всего изложенного нельзя утверждать, что концепция народа в «Кромах» противоречит пушкинской. Ю. Н. Тюлин напоминает, как приветственные возгласы толпы сменяются знаменитым «безмолвствием». Ну а в «Кромах» разве не то же? Народ, поддавшись агита

104

ции, сперва кричит здравицу и идет за Самозванцем. И здесь Мусоргский вынужден оборвать действие (он сознательно ограничил временные рамки оперы жизнью Бориса); занавес опускается, однако, на вещих словах Юродивого, предсказывающего трагический исход событий... В заключение мне также хотелось бы прибегнуть к авторитетному свидетельству. Это будут, правда, не слова А. А. Голенищева-Кутузова, а Н. А. Римского-Корсакова. Доказывать его любовь к опере «Борис Годунов», знание взглядов и вкусов ее автора и в то же время достаточно холодное отношение к образности типа «Кром» вряд ли необходимо. Тем полезнее вспомнить его переписку с С. И. Мамонтовым о постановке «Бориса» в Мамонтовской опере в сезоне 1898 года. В ответ на уничтожающую характеристику «Кром» как произведения «тяжелого реализма», к тому же вызывающего «строгое отношение... блюстителей порядка...», Римский-Корсаков пишет: «...эффектных сцен с эффектными окончаниями в «Борисе» достаточно. Публика попросту не раскусила трогательного пророчества Юродивого. Если б опера Мусоргского рисовала только одни картины бродячего и голодного народа, — а то она рисует и царя, и венчание на царство, и роскошный польский быт, и монашескую келью и т. д.; отчего же и народ не нарисовать. <...> Не следовало бы, глубокоуважаемый Савва Иванович, пропускать эту картину» 1 (разрядка моя. — Б. Я.). Так ратовал за «Кромы» РимскийКорсаков, далекий сердцем от страстей и скорбей, разворачивающихся в этой картине «Бориса Годунова»... Надо ли нам выносить ныне суровый приговор картине народного бунта? Думается, что Юрий Николаевич Тюлин, введя в орбиту общественного внимания много интересных фактов, несколько сгустил краски и оказался не вполне справедливым к этому великому созданию Мусоргского. Великому, быть может, даже вопреки оценке самого автора. В искусстве и такое бывает, и не столь уже редко...

1 Письмо к С. И. Мамонтову от 16 декабря 1898 года из Петербурга. Цит. по кн.: А. Н. Р и мский-Корсаков. Н. А. Римский-Корсаков. Жизнь и творчество, вып. 4. М., 1937, стр. 153.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание