Выпуск № 3 (376) | 1970 - страница 52

Исключительно ценно следующее воспоминание Голенищева- Кутузова, которое необходимо привести в достаточно полном виде: «Впоследствии, когда (не знаю, по чьей инициативе) стали при представлении «Бориса» выпускать последний акт («Под Кромами». — Ю. Т.), Мусоргский не только одобрял это сокращение, но был даже особенно им доволен. Вполне соглашаясь с ним, что этот последний акт до очевидности был лишний в ходе всей драмы и имел характер чего-то наскоро приклеенного и приделанного (как оно в действительности и было), я, тем не менее, очень жалел о его полном пропуске, так как находил в нем много музыкально хорошего и потому говорил Мусоргскому, что я предпочел бы видеть «Бориса» с этим актом, но только передвинутым вперед, чтобы въезд Самозванца в Кремль предшествовал смерти Бориса. Мусоргский оспаривал это мое мнение и однажды в горячности высказал, что полного его пропуска требует не только ход самой драмы и условия сцены, но и его — Мусоргского— авторская совесть. Я удивился и попросил объяснений. — В этом акте, — ответил мне Мусоргский, — я, и притом единственный раз в своей жизни, налгал на русский народ. Издевательства народа над боярином — это неправда, это нерусская черта. Рассвирепевший народ убивает и казнит, но не издевается над своей жертвой.

Я должен был согласиться. — Вот го-то и есть, любезный друг, — серьезно и строго добавил он, — художнику не следует такими вещами шалить. В «Хованщине» того уже не будет, что было в «Борисе», хотя многие, может быть, на меня за то и осерчают, только я теперь уже этого серчания не страшусь, и вам, господин поэт, советую намотать себе на ус правило: оставаться всегда самим собой, говорить только правду и <...> не слушать ничьих советов » 7 (разрядка моя. — Ю. Т.). Достоверность этого свидетельства, столь неожиданного и ответственного, не вызывает никакого сомнения, тем более, что речь Мусоргского передана весьма характерным для него языком. Приводя также и это свидетельство Голенищева-Кутузова (вначале в собствен

7 Там же, стр. 19—20.

ном пересказе), Асафьев высказывает соображение, вызывающее большое недоумение: «И вот, зная эту неправду, Мусоргский взялся за написание сцены под Кромами. Что побудило его к этому? Можно только предполагать, что именно в сцене под Кромами Мусоргский видел смысловую кульминацию и драматическую вершину «Бориса Годунова» — народной драмы, которую он понимал до сочинения Кром. Большего тут на данном этапе состояния материалов о Мусоргском ничего не скажешь» 8 . Однако тут сказать можно многое, и притом совершенно определенно. По Асафьеву выходит, что Мусоргский, «зная неправду», преднамеренно «налгал на русский народ» ради драматургической концепции оперы; такого тяжкого обвинения композитор, конечно, совершенно не заслуживает. Дело объясняется иначе и гораздо проще: Мусоргский убедился в «неправде» и осознал свою ошибку уже после написания картины «Под Кромами», увидя ее в театре. Несомненно, он трактовал ее как кульминацию, драматическую вершину оперы. Но его последние слова: «говорить только правду и <...> не слушать ничьих советов», как и весь категорический и жесткий тон его разговора с Голенищевым-Кутузовым, ясно свидетельствуют, что в данном случае он поддался чужому влиянию (Никольского) и горько в этом раскаялся. Асафьев, всецело поглощенный своей идеей завершения оперы картиной «Под Кромами», всего этого не заметил и недооценил. Отмечая, что «Мусоргский <...> не был вполне удовлетворен этой сценой именно в связи с тем, что он всегда придавал огромное значение этической достоверности изображения национальных черт русского народа», Асафьев остался при своем убеждении, что сцена эта «...является творческим продолжением пушкинской концепции «Бориса Годунова», продолжением, возникшим в итоге гениального проникновения Мусоргского в сокровенную сущность трагедии Пушкина», в которой «...не все досказано до конца. И вот как раз то, что не дал сделать Пушкину режим Николая I, сделал ищущий путь «через прошлое к настоящему» Мусоргский, в сцене под Кромами, показав неудержимую, могучую сти

8 Б. В. Асафьев. Цит. соч., стр. 134

хию крестьянского восстания. И как сразу по-иному засверкал весь спектакль, какую потрясающую силу призыва, воззвания к народу он обрел!» 9 . Прежде всего отметим, что смягчающее выражение: Мусоргский «не был вполне удовлетворен этой сценой» — никак не соответствует резкому, самобичующему ее осуждению автором. Главное же в том, что ситуация в картине «Под Кромами» не только не является продолжением пушкинской концепции «Бориса Годунова», но коренным образом ей противоречит. Никак нельзя согласиться с Асафьевым в толковании этой картины как крестьянского восстания, несущего в себе «потрясающую силу призыва». В самом деле, присмотримся внимательно и без предубеждения к данной сцене; выясним, что она представляет собой — не по своему художественному воплощению (сила которого бесспорна), а именно по своему сюжету и идейному содержанию? Если в шестидесятые годы прошлого столетия представление историков о крестьянских восстаниях было не вполне верным и в какой-то мере могло соответствовать сцене «Под Кромами» (вспомним, однако, слова Мусоргского: «Рассвирепевший народ убивает и казнит, но не издевается над своей жертвой»), то в наше время оно уже другое. В них мы видим народную стихию, принимающую какие-то организованные формы и при всех эксцессах действительно несущую в себе самую идею борьбы за освобождение от гнета (достаточно вспомнить Разина, Болотникова, Пугачева, крестьянские восстания в Германии XVI века).

В картине «Под Кромами», по существу, нет ничего подобного. Это не крестьянское восстание, а анархический бунт горожан, точнее говоря, разнузданный разгул городской черни, которая при активном участии бродяг (упоминаемых Мусоргским и в ремарке) долго и зверски издевается над своей жертвой, проявляя самые низкие человеческие инстинкты. Достаточно обратить внимание на текст, нашедший яркое воплощение в музыке. Вот в сокращенном виде характерные реплики хора, стимулирующие сценическое действие: «На пень сюда, на

9 Там же, стр. 137 — 138. 94

пень, ребята! А чтоб не больно выл... законопать!.. Расходилась, разгулялась удаль молодецкая... пышет полымем кровь казацкая... Поднималась со дна сила пододонная... Подымалася, разгулялася... Ой ты, дай им понатешиться, понасытиться... Гайда! Души! Дави!»

«Взбунтовавшийся народ» немедленно поддается пропаганде Варлаама и Мисаила («Воспримите, люди, царя законного»), по их инициативе собирается вешать иезуитов, ставленников Самозванца, а вслед за этим тут же становится на его же сторону. Сам Мусоргский (по свидетельству Асафьева со слов Стасова) оценивал Варлаама в этой картине как фигуру страшную и жуткую 10 — совсем другую, чем «В корчме», где этот персонаж скорее вызывал симпатию, несмотря на всю непрезентабельность своего внешнего облика и . Не случайно режиссеры для оправдания неприглядного действия озверевшей городской толпы, которая в нашем представлении вовсе не ассоциируется с борющимся за свободу «народом» (здесь это понятие можно употреблять только в кавычках), придают ему характер пьяного разгула. И хотя Асафьев оговаривает, что «опасна тут чертами издевки и сцена под Кромами» 12 , от этой издевки никуда не уйти, ибо она играет в ней важнейшую роль.

Словом, дело не в том, что так в жизни бывало и что выражено это в музыке с огромной реалистической силой, а в том, что никакого положительного начала эта картина в себе не несет, отнюдь не вызывает сочувствия слушателязрителя, а поэтому резко снижает этический уровень конфликта между царем Борисом и народом. Нет, не только «...одна черта в сцене под Кромами не удовлетворяла композитора» 13 , как смягчает дело Асафьев, но, конечно, вся сценическая ситуация, столь резко самокритически осужденная самим автором.

Кончается картина «Под Кромами» вторичным (после предыдущей сцены «У Василия Блаженного») появлением Юродивого, но теперь непонятно — о чем

10 Там же, стр. 132. 11 Об этом хорошо пишет А. В. Луначарский в своей книге «В мире музыки». 12 Б. В. Асафьев. Цит. соч., стр. 156. 13 Там же, стр. 133.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание