До тех пор, пока такие проблемы не решаются и даже не ставятся, пока анализ остается за пределами информации, обмен вопросами-ответами — только игра. Увлекательная, порой необходимая как подготовительный материал для науки в случае ответственного отношения к ней и опасная, вредная в случае отношения безответственного.

Увы, последнее решительно господствует, в частности у толкователей и репортеров быта, в особенности — музыкального. Ведь сам по себе быт — уже до некоторой степени анкета, и весьма легко поддаться ее чисто внешним показателям. Раскройте летним воскресным утром окно — в него хлынет музыкальная жизнь большого московского двора. Вот коварная в своей иллюзорности иллюстрация к игре «спрашиваем — отвечай» на темы музыкального быта! Как правило, несутся «Две гитары за стеной» (собственно, не столько за стеной, сколько с подоконника); затертая, вероятно, до дыр на пластинке японская «Песня о любви» («У самого синего моря»), что-нибудь вроде «Любовь — кольцо» Я. Френкеля и еще многое в том же духе. Так что же, это, стало быть, и есть вкусы большинства жителей двора (скажем, 8 корпусов — 48 подъездов — 480 квартир — то есть примерно 2400 человек)? Нет, по этой «подоконничной социологии» можно судить лишь о конкретно звучащей продукции, но никак не о преобладающих вкусах аудитории. Ведь кто-то на даче, кто-то болен, кто-то читает книгу, а кто-то просто не кричит о своих симпатиях в окно и по складу характера вообще не рвется отвечать на вопросы. Большинство, следовательно, на самом деле вовсе не большинство. Но даже если и допустить невозможное и представить себе такой несчастный двор, где не любят ни Баха, ни Шостаковича, — вряд ли это обстоятельство «поставит под сомнение» названных художников; скорее придется признать, что большинство в данном случае просто не отражает прогрессивных эстетических взглядов общества.

Казалось бы, положение складывается безвыходное. С одной стороны, вкусы людей изучать необходимо — это знают все. С другой стороны, очевидна шаткость, зыбкость самого критерия большинства: не всенародные же меморандумы проводить по каждому частному поводу, не перепись же населения. Как быть? Ответ можно найти, например, на страницах «Литературной газеты», уделяющей серьезное внимание социально-бытовым темам. Сколько иметь детей? Кого больше беречь — мужчин или женщин? Почему бывают разводы? Эти вопросы, как видно, не на шутку интересуют любителей литературы. И естественно, что в попытках разобраться в них значительная роль отводится статистике. Значительная, но все же вспомогательная: трудно себе представить, чтобы в подобного рода материалах выводы делались на основе кратких высказываний заинтересованных лиц или многочисленных наблюдателей.

Спокойная и здравая точка зрения обычно побеждает на страницах нашей уважаемой и популярной «Литературки» и в случаях, когда она обращается к искусству. Так, именно эта газета выступила в свое время с трезвой статьей по поводу псевдоуспеха «Королевы Шантеклера» — фильма, который, если судить по числу проданных билетов (еще одна «естественная» анкета), явно понравился большинству. Именно она опубликовала очень серьезное и принципиально важное письмо читателю Льва Озерова, в котором поэт разъяснял, что оценка искусства и, тем более, создание художественных произведений — дело весьма тонкое и сложное и что одного желания и общей любви к литературе тут мало. Опять-таки, частное мнение и объективная истина находятся здесь в абсолютно нормальных, глубоко диалектичных взаимоотношениях, посредником в которых выступает умная редакция.

Есть, однако, такая область, где эти нормальные взаимоотношения вдруг резко сдвигаются, где, как в причудливых зеркалах комнаты смеха, неправдоподобно вырастает одно и неправдоподобно сжимается другое, где царит прямо-таки фатальный культ его величества Мнения. Область эта — песня. То, что невозможно в других сферах, оказывается возможным здесь. Аргументы, которые никогда не приобрели бы значения доказательств в других вопросах, претендуют на их роль в данном случае. И тогда творятся странные дела. Например, по существу объявляется несостоятельным... ни больше ни меньше — профессиональное песенное творчество. Ибо оно якобы «вытеснено» сегодня самодеятельным. И именно в самодеятельных песнях, «в пику» профессиональным, молодежь ценит некое «отсутствие»: «отсутствие тоски зеленой», «отсутствие шаблона», «отсутствие догматичности», «отсутствие корысти», «отсутствие ложной красивости» и т. д. Кто же считает все это? Ю. Андреев, автор статьи «Чем песня жива», из которой почерпнуты закавыченные слова (см. «Литературную газету» от 23 октября прошлого года)? О нет, он не так наивен, а главное — владеет «современными» средствами исследования общественного мнения. Другими словами, — вы уже догадались? — он приводит результаты опроса группы молодежи в одном ленинградском клубе.

Невинные «частные мнения», но какая поистине «жуткая» картина вырисовывается в конце-то концов! Единственный специалист-музыкант, оказавшийся, волею злой судьбы, в жюри конкурса самодеятельной песни, выставлен попросту кретином: «Он жестикулировал, он бросался к роялю, доказывал примитивность и даже неоригиналь-

ность... мелодии. Мы шли с ним по непересекающимся параллелям...» «Мы с ним»! «Шли»! Да еще «по непересекающимся параллелям»! Чего стесняться, в самом деле? Это что вам, литература, где — см. Л. Озерова, — чтобы судить и создавать, мало одной любви и одного желания? Это ведь «всего-навсего» песня. Между нами, любителями, говоря, не только какой-то там один специалист, но и Союз композиторов в целом проявил «весьма упрощенное понимание проблемы», «оказался беспомощным перед новым, весьма прогрессивным явлением — массовым расцветом песенной самодеятельности...»

Разделавшись таким образом с композиторами, перейдем к исполнителям: «Не пойте те пустые и фальшивые имитации (разумеется, профессиональные. — Л. Г.), которые ничего не могут дать ни уму, ни сердцу... Дорогой Эдуард Хиль!.. Есть опасность, что вы начали повторять себя...» Одним словом, я вас всех... я и с профессором Овчаренко на дружеской ноге... Меня завтра же произведут в песенные фельдм...

Тут уж и выросшему из пионерского возраста читателю впору задуматься: все-таки после каждой процитированной Ю. Андреевым анкетной строчки значится: «студентка, 20 лет»; «рабочий, 30 лет, не более, на вид», «радиотехник, 23 года, холост!». Может быть, действительно, и В. Соловьев-Седой, и А. Пахмутова, и А. Петров, и М. Таривердиев, О. Фельцман, А. Флярковский и другие наши авторы — все это шаблонно, трафаретно, никуда не годится?

Не волнуйся, читатель. Не думает так большинство молодежи ни в Ленинграде, ни в каком-либо другом городе. И сложнейшая проблематика огромного песенного мира, конечно же, не может быть опрокинута только потому, что данным пятидесяти или пятистам людям нравится одно и не нравится другое...

К примеру с публикацией заметок Ю. Андреева я обратилась в первую очередь для того, чтобы показать, как небезобидна эта милая игра в «нравится — не нравится», какие далеко идущие, но, к счастью, лишь внешне правдоподобные выводы можно из нее сделать.

Почему же именно песня становится столь легкой добычей псевдосоциологических экспериментов? Почему эстетическая щепетильность, нравственная строгость, обычно торжествующие в других искусствах и в других жанрах, не распространяются на этот жанр музыкального искусства?

В свое время И. Дунаевский говорил о необходимости «творческой милиции», имея в виду продукцию шарлатанов-профессионалов. Что он сказал бы теперь, когда бесчисленные «творцы» и «певцы» (среди них — и это естественно — лишь единицы талантливы) претендуют на эстраду, на признание? Песню поют все, сочиняют — почти все. В обстановке повального «братания» с нею впопыхах как-то позабыли, что она... простите за высокое слово... Искусство. В том числе... простите еще раз... искусство Музыкальное.

Позабыли не только журналисты, литературоведы или «социологи» типа Ю. Андреева, — это еще куда ни шло, — позабыли музыканты. Во всяком случае, еще на ленинградской теоретической конференции 1968 года, а до этого — на специальном собрании в Ленинградском Союзе композиторов, иные из них выступили с «новой» концепцией развития современного песенного творчества. Концепция эта — если изложить ее кратко и без «художественных деталей» — такова.

Была прогрессивной песня мелодическая — стала речевая. Была безликая поэзия (скажем, Лебедев-Кумач), на которую композиторы (скажем, Дунаевский) «накладывали» развитую индивидуальную мелодику. Теперь, в творчестве современных «бардов» и «менестрелей» родилась и окрепла поэзия исключительно тонкая, богатая интеллектуальными оттенками, в общем — «экзотическая гостья». Она нуждается в крайне простом, может быть, даже опрощенном музыкальном воплощении, чтобы не подавить текст, не затушевать его детали. Ведь, как всем хорошо известно, песня — искусство синтетическое, подразумевающее элемент знакомости, даже банальности. И вот, если поэзия по-настоящему значительна, то эту роль знакомого и банального должна взять на себя музыка. В доказательство на конференции прозвучала эстрадная песня Ферра «Ночь и туман», текст которой посвящен узникам фашистских концлагерей...

А ведь все это так неправильно, что даже неудобно возражать, — уж очень простые вещи надо вспомнить.

Вещь № 1: Поэзия (и поэты) может быть разной. Поэзия лозунгов и пословиц (поэзия В. Лебедева-Кумача) непохожа на поэтическую речь, скажем, Р. Гамзатова. У той поэзии были свои задачи, и она их превосходно выполнила. (Кстати, задачи, вовсе не лишенные романтики, например «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!»). Зачем же сравнивать разное? Зачем спрашивать, что лучше: горы, лес или море?

Вещь № 2. Жанры могут быть разными. И плохо дело, если утверждать права одного жанра приходится «опрокидывая» другие, допустим утверждать эстрадную «Ночь и туман», «опрокидывая» гимническую «Песню о Родине».

Вещь № 3. Музыка должна взять на себя банальное... Не будем поддаваться раздражению по поводу явной нелепости, предлагаемой музыкантом; представим себе возможный случай. Возьмем, например, такие ультрапесенные по ритму и внутреннему движению медленные строки: