Выпуск № 10 (371) | 1969 - страница 18

Могу согласиться и с частной претензией в адрес «залихватской мажорной доминанты» во втором номере («Старый пиджак»), а на словах «перекроите все иначе» (пример в статье В. Фрумкина № 3) мне слышится даже нечто неуместно «иолантовское». И все же обе эти миниатюры находятся на уровне музыкального искусства. В одном случае («Оркестрик») потому, что музыка опирается на свои, собственно музыкальные традиции «театрального куплета». В другом («Старый пиджак) потому, что песню пронизывает неумирающий демократический дух уличных куплетов, идущий еще от Беранже и, как мне кажется, глубоко родственный упругой и ироничной поэзии Б. Окуджавы. Ничего нет удивительного в том, что заполняющая анкеты молодежь полагает: для передачи философского размышления, запечатленного в подтексте стихов, необходимо медленное и унылое интонирование, подчеркнутый минорный колорит. Но В. Фрумкин-то великолепно знает традиции этой демократической песенности, привыкшей с улыбкой говорить о трудном, даже трагическом. Недаром же он абсолютно точно почувствовал «легкий, пружинистый бернсовско-маршаковский шаг, непринужденную разговорность тона» третьей песни Блантера — Окуджавы — «Об открытой двери». Почувствовал точно. А каковы выводы?

Чтобы разобраться в этом, остановимся на особенностях двух стихотворений, послуживших основой третьего и четвертого номеров блантеровского цикла. Перечитайте их еще раз, хотя бы в статье В. Фрумкина, и сопоставьте. Что общего? Многое. «Заклинание» главной идеи: в первом случае — «Не запирайте вашу дверь, пусть будет дверь открыта»; во втором — «Вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей». И там, и здесь — повелительное наклонение; не приглашение, не просьба, — призыв. А наряду с этим — и это тоже очень верно отмечает В. Фрумкин, — «просторечные обороты»: в первом случае — «представьте», «без лишних слов», «грош цена»; во втором — «не бродяги, не пропойцы», «к черту сказки о богах» и т. п. Налицо единая манера построения поэтической композиции: большое, важное содержание, дабы не выглядеть претенциозно-назидательным, мягко амортизируется, вуалируется бытовой интонацией. Возможная манера и хорошие стихи! А что же дальше? А дальше самое интересное.

Блантер и Окуджава дают, так сказать, «обратно пропорциональное» музыкальное решение этих двух стихотворений. Композитор подхватывает «пружинистый шаг» стихов «Об открытой двери» и создает — вновь, уже в который раз, прав В. Фрумкин! — «прелестную вальсообразную музыку», но «зато» более сдержанно и глубоко воспроизводит строки «О синих маяках». Поэт поступает как раз наоборот, подчеркивая серьезность «Открытой двери» трезвучными минорными фанфарами, но «зато» в «Маяках» использует музыку «как дополнительное «снижающее» средство». В принципе, вероятно, оба решения (именно как решения, вне зависимости от достигнутого результата) вполне возможны: ведь охарактеризованная поэтическая манера Окуджавы носит общехудожественный характер и может быть также и музыкальной.

Автора статьи «Песня и стих» она убеждает, однако, пока дело касается поэта. Его абсолютно устраивает окуджавский вариант «Синих маяков», который звучит как «застольная песенка-вальс: напев рождается... не из сердцевины — из второстепенных аксессуаров стиха, музыка фиксирует в основном предполагаемую обстановку исполнения..., образуя некое прикрытие, защитный панцирь для не в меру распахнувшейся души...» Стало быть, это можно — исходить из второстепенных аксессуаров, фиксировать обстановку? Кому как: Окуджаве можно, а Блантеру — нет. По поводу того же метода, примененного композитором в песне «Об открытой двери», критик пишет: «Стихи зовут вглубь... музыка на зов откликается слабо». Где же тут хоть какая-нибудь последовательность, хоть какой-нибудь критерий? А ее нет, последовательности. Когда что-либо делает «бард», это хорошо и прекрасно; а когда, казалось бы, то же самое, только на принципиально более высоком художественном уровне, делает профессиональный автор, это плохо, вот и весь критерий.

Если нужны доказательства более высокого уровня, раскроем еще раз хотя бы блантеровскую «Открытую дверь». Отметив ее бернсовско-маршаковский шаг (а шаг ведь не просто форма, он элемент стиля, то есть и содержания), В. Фрумкин тем самым невольно отвел ей заслуженно заметное место в нашей вокальной литературе. И действительно, перед нами не просто прелестный вальс. Верная ассоциация возникла у автора статьи не только потому, что он услышал строй стихов Окуджавы, но и потому, что он услышал песенно-романсовую свиридовскую традицию в музыке. И как уместны здесь и «охаживание V ступени» при переходе в E-dur, и вокальные попевки-отыгрыши, и многое другое, что впрочем вряд ли представляет ценность в глазах людей, убежденных в непорочности музыкальной бедности.

Закономерны элементы — как бы это сказать? — элегического славления, что ли, в «Синих маяках». Может быть, и можно трактовать их как застольную песню; может быть, иной композитор нашел бы талантливое решение и в этом ключе — и тогда оно убедило бы. Но пока решение Блантера сильнее: в мягкой колыбельной

фактуре, общем колорите произведения явственнее дыхание «бригантинного» образа туманного берега.

Очень выразительна и пятая песня блантеровского цикла, «В барабанном переулке»: «вокальные сигналы-побудки» на фоне остинатных ударов сопровождения в ритме барабана с упрямой дорийской секстой. К сожалению, этот аккомпанемент не приведен в соответствующем нотном примере, иначе было бы еще более очевидно, что «вариант композитора» совсем не близок «варианту поэта». Да это и понятно: для Окуджавы «Барабанный переулок» — просто одна из песен, для Блантера — это активный и вместе с тем романтический финал цикла. Цикла, который, при всех недостатках, являет собой произведение самостоятельного искусства и потому не может оцениваться только с точки зрения соответствия или несоответствия другому искусству. Иначе говоря, музыка Блантера выражает определенную эстетику, развивает определенные традиции, опирается на определенный интонационный строй. Эта эстетика жизненна, эти традиции почвенно национальны, этот строй красив и благороден. Кроме того, музыка большей частью верно отражает «шаг» (то есть нерв) стихов. В силу всех названных причин цикл Матвея Блантера — художественная реальность, достоинство которой не могут ограничить суждения почитателей музыкальных подтекстовок Булата Окуджавы.

Что же касается самих этих подтекстовок, то к ним, как мне кажется, учитывая их характер и вид, не следует предъявлять никаких серьезных претензий. В своем роде они безукоризненны. Дело в том, что этот род лежит за пределами собственно музыкального творчества и не предполагает открытий в данной области. Его лексика — довольно многочисленные бытовые «формулы сопровождения», в основном откристаллизовавшиеся еще в прошлом веке, когда речевая песня была, как мы уже говорили, куда скромнее. С этой точки зрения музыкальные подтекстовки Б. Окуджавой своих стихов даже выгодно отличаются от опытов большинства его коллег. Известная индивидуальность отличает, например, каданс напева «Об открытой двери»; пластична модуляция в параллельный мажор в «Синих маяках».

Словом, как человек чуткий, поэт неплохо использовал расхожие песенные обороты. Это может нравиться или не нравиться, но, конечно, упрекать автора за то, что он не может создать ничего другого, не приходится: иного материала у него под рукой не было, да и быть, видимо, не могло, ибо иного он не искал. Кесарю — кесарево...

*

Как все модное, вопросы-ответы быстро стали штампом. Они «одушевляются» на глазах и обступают нас вооруженными саламандрами. За музыку, пишет В. Фрумкин, «высказались уже не 9 или 14 анкет, а 23 — ровно треть». Анкеты высказываются, выносят приговоры! Если так пойдет и дальше, если эмпирические высказывания и впредь будут облекаться полномочиями «художественных доказательств», то скоро нормальные люди будут чувствовать себя совершенно неуютно. Им придется существовать словно бы в таинственном городе, живущем по особым законам, некоем музыкальном Колорадо-Спрингс, где над головами классиков и ныне здравствующих авторов без конца поднимаются табло с оценками, а в приветливых рекламных огнях ярко сверкает сводная таблица:

Песня из кинофильма «Горизонталь» — первое место.

«Папа, я хочу в леса» — второе место.

«Три гармошки под окном» — третье место.

*********

«Геологи» А. Пахмутовой в «десятку сильнейших» не вошли.

Это, конечно, шутка. Но только по форме. Для того чтобы она не превратилась в реальность, нужно, очевидно, прежде всего то, что Ленин называл «учиться работать» по новым методам. Как правило, всякое достижение в методологии позволяет лучше увидеть недостатки предыдущей работы, пробелы в самом материале исследования. Так произошло и на сей раз. Массовые анкеты со всей остротой вновь выдвинули на повестку дня проблему воспитания эстетических вкусов детей, юношества, молодежи. Конечно, можно на это закрыть глаза; можно, как пишет В. Фрумкин, «не задаваясь целью определить объективную художественную ценность произведения... попытаться представить его эффективность только... для нынешнего поколения слушателей». Можно. Но что из этого получится? А вот то и получится, что получилось с анкетами по поводу цикла на стихи Б. Окуджавы, когда эффективность для слушателей выяснялась помимо и вне определения объективной художественной ценности произведения. Истина окажется безоружной перед саламандрами псевдосоциологии. Метод, не успев окрепнуть и расцвести, превратится в жупел.

В этот сложный для массовых жанров момент, отбросив всяческий снобизм, презрев академические изыскания, призвана сказать свое веское слово профессиональная художественная критика. Ей, критике, держать ответ перед искусством будущего за вкусы его аудитории.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание