Выпуск № 4 (353) | 1968 - страница 12

ности более гибкой, индивидуализированной по сравнению с привычной для него песней. Эти возможности он использует в той мере, в какой они ему нужны.

Зато там, где звучит собственный голос Соловьева-Седого, есть моменты на редкость тонкие и проникновенные. Вот, к примеру, четвертая часть, «Не стоит женщину тревожить»¹ лучшая, на мой вкус. Вокальная тема вырастает из интонации речевой. В измельчающемся ритме, «поторапливающем» к концу каждую фразу, очень чутко переданы застенчивость, душевная скромность, искренняя боязнь потревожить любимую. И тот же психологический смысл в повторении одной фразы — «когда приедем на поправку» — желание смущенного человека продлить привычное состояние, положившись на инерцию, страх перед лирическим признанием. И когда все же инерция перестает действовать и мелодия наполняется глубоким дыханием, раздвигающим наметившийся было однотонный частый ритм и скромный диапазон, — какая славная доброта и целомудренность слышатся в этом дыхании музыки! Или в следующем, пятом, романсе — «Письмо» — как чутки паузы-вздохи (особенно эта, перед последним словом — «И не спрашиваешь, как ты там? Глеб?») Как забавно с новой строфой — «А ты знаешь, как я сыт, бородат» — лирическое преображается в молодцевато-бодрое, а печальные паузы и замедления теперь усугубляют солидность; но все-таки их первоиачальное грустное выражение не забывается, от этого бравада кажется такой . по-мальчишески трогательной. И еще больше трогает — снова устанавливающаяся в следующей строфе ласковая, просящая интонация («Ты в театры без меня не ходи»).

Хочется обратить внимание на тонкое, непростое отношение музыки к тексту, отношение, которое можно было бы назвать «полифоническим»: в музыке — своя психологическая линия, она то совпадает со смысловой линией стихов, то становится самостоятельной и свежо оттеняет ее. Целостный поэтическизвуковой образ тогда приобретает новые оттенки. Разумеется, текст в данном случае не пассивен по отношению к музыке, он должен «инспирировать» появление музыкальнопсихологического контрапункта, что и выполняют лучшие стихи Горбовского.

А теперь взглянем на произведение в целом, чтобы увидеть, как из отдельных номеров складывается «Поэма». Общеизвестно, что в отличие от былых времен, когда русские композиторы писали романсы, главным образом «разрозненные», последние десятилетия характерны появлением, в основном, циклов. Они вдохновлены большими темами — часто гражданского звучания. Темы эти требуют соединения нескольких контрастных частей, и обычно — по принципу симфоническому, с наличием развивающихся, преобразующихся лейтмотивов, с интонационными связями между разделами, с разветвленной драматургией целого.

Соловьев-Седой и в построении «Северной поэмы» верен себе. Идея крупного циклического произведения возникла у него из стремления объединить широкий круг раздумий и чувств. Но принцип объединения частей здесь иной, условно говоря, не симфонический, а сюитный. А характер «драматургии» — не драматический, а эпический. Он обусловлен самим строем мыслей и переживаний. Это — любование красотой северной стороны, и лирика, и желание поделиться радостью работы. Причем стихотворные разделы звучат как речитатив между ариями, относительно прозаично, музыкальные же номера воспринимаются как «чистая» поэзия.

«Эпизод труда», состоящий из двух разделов (для чтения и для пения) находится в центре поэмы и оказывается своеобразной тематической вершиной. Стихи тут довольно слабы, к сожалению, и музыка не из лучших в цикле; «Богатыри» — скорее фотографический, нежели поэтический портрет силача. А вот тонкие лирические разделы, окружающие эту центральную часть цикла, оказываются подлинной кульминацией. «Поэма» завершается возвращением музыкального материала первой части, «Credo», здесь несколько более развитого. Лирическая линия цикла тут продолжена и как бы укрупнена философским раздумьем.

Потому что любовь через тысячу лет —
Это та же гроза, это тот же рассвет.

Художник жизнелюбивый, художник, видящий жизнь светлой, он и будущему, на тысячу лет вперед, провозглашает радость. Он верен своему видению мира.

*

...«Северная поэма» прозвучала пока лишь в узком музыкальном кругу, на творческом собрании в Ленинградском Доме композиторов (ее исполнили солист Кировского театра Владимир Журавленко, который с редкой для оперного певца естественностью переходит от

_________

¹Жаль, что эта стихотворная строчка слишком явно перекликается с известными строчками Людвика Ашкенази: «Не будите женщин слишком рано», «не отнимайте у женщин сигарету».

пения к чтению стихов, и пианистка Татьяна Рябова). Песен же на стихи Горбовского еще не пели. Автор показал мне три только что написанные «в черновике». Трудно предугадать их судьбу - — она бывает так своевольна; неизвестно, станут ли они так же популярны, как в свое время «Подмосковные вечера». Может, и станут. Все три, очень не похожие, они на уровне прежних больших песенных удач композитора. Они очень «седовские» и, вместе с тем, все в чем-то новы. По-разному услышаны в них зовы времени.

Одна из песен, «Пермь», — тихая, лирическая, грустная:

И кого я ищу неотступно,
Все равно в этом городе нет.

Представить себе эту песню в обычном телевизионном эстрадном концерте — нелегко; очень уж она будет выбиваться своей сосредоточенностью, редкостной простотой из числа многих других, нескромных, назойливых, воплощающих получувства. По жанру сугубо лирическая, «Пермь» своей раздумчивой серьезностью немного напоминает эпический запев незабываемых «Дорог» Новикова.

Новые песни свидетельствуют, мне кажется, о том, что композитор не безучастен к творчеству «поэтов с гитарой», так широко распространившемуся сейчас в молодежной среде. Стихи Горбовского, несомненно, сродни «бардовской» поэзии и отличаются от текстов прежних песен Седого большей гибкостью настроения, тонкостью чуть грустного юмора. Да и музыка по своим внешним приметам — скромные выразительные средства, небольшой диапазон мелодии, знакомые интонации, гитарная фигура аккомпанемента — очень близка непритязательным «менестрельным» напевам. Но действительно, лишь по внешним приметам. Музыка тут органична, и очень изобретательные хитрые «мелочи», уводящие от общераспространенного (свежий, разрушающий симметрию ритм, «заблудившиеся», не сразу «верные» басы и многое другое) воспринимаются как само собой разумеющееся. Такие «мелочи» да длинное мелодическое дыхание — это и есть то магическое «чуть-чуть», которое делает «Пермь» не напеваемыми стихами, а песней.

Несколько иную сферу бытовой музыки воспроизводит «Ходит умница по городу». Речь идет о нередко встречающейся в последние годы и внушающей немалые тревоги ревнителям хорошего вкуса пресловутой цыганщине. Но воспроизведена она тоже очень тонко, с озорным прищуром глаз. И тут остроумнейшие находки, — когда, например, пропев разухабистую фразу, певец застывает на восхищенном «э», а у рояля тот же мотив, неожиданно «очищенный», зазвучит как далекое и грустное воспоминание; или смелое по отношению к такого рода материалу нагнетание эмоций с динамичнейшими усечениями метра. И снова оказывается: элементы «Цыганочки» растворились в стиле Соловьева-Седого, она облагородилась, стала умней, веселей, язвительней.

Некоторые композиторы, напуганные распространением менестрельного творчества, пасуют перед ним и сами пишут песни, где музыка переведена из ранга полноправного партнера стихов в их скромную служанку. Соловьев-Седой талантливо демонстрирует, как можно не подчиняться общепринятому, а подчинять его себе.

В третьей песне, «Порхов», — совсем иное. Тенденции «свертывания» музыки в песне и замены ее известной формулой, словно бы утверждает композитор, можно противопоставлять не только обновленную, творчески прочтенную формулу. Можно и вовсе отказаться от знакомых ритмоинтонационных оборотов. Можно обогащать мир песни новыми, непривычными звучаниями.

«Порхов» весь пронизан восхищением красотой родной земли. «Сколько раз еще от родины я останусь без ума», — подхватывает Соловьев-Седой слова поэта. Фортепиано начинает песню строгой мелодией колокольного перезвона, постепенно словно истаивающего вдали. Из этого перезвона возникает «Порхов»: и мелодия его, и гармония, и даже форма — нарастающий набатный гул Поначалу кажется, что это не Седой, скорее — Свиридов. Но очень скоро убеждаешься, что и в новой для себя области интонаций Соловьев-Седой — хозяин. Совершенно реально ощущаешь эту любовь — до боли, радость — заставляющую сдерживать слезы.

Талантливо!

В спорах о путях нашей песни такое вот новое и талантливое оказывается аргументом решающим.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание