в которых мелькают уже знакомые образы Шостаковича. Здесь и бесшабашные уличные мотивчики, и танцевально-жанровые фрагменты. Особо надо сказать о каденции солиста, которая служит как бы смысловым центром всего концерта, синтезируя материал предыдущих частей.

Как всегда, можно очень многое рассказать об отдельных компонентах музыкального языка нового творения нашего замечательного мастера. Нам хотелось бы здесь выделить одно — неподражаемую драматургию тембров. Уже самый состав оркестра напоминает о присущей композитору строгой избирательности, строгого соответствия средств замыслу. Мы не найдем в партитуре труб и тромбонов, что предполагает особую выразительность деревянной группы. Струнная, естественно, большей частью дополняет и оттеняет звучание солирующей скрипки. Аналогичный состав в Первом скрипичном позволяет говорить об установившейся связи жанрового и тембрового решений, о рождении своеобразной традиции — еще одной традиции в творчестве Шостаковича.

Интересно проследить, как разнообразно использует композитор возможности оркестровки. Так, в первой части тембр четко гранит форму: побочная партия возникает впервые у деревянных, в репризе она поручена солирующей валторне: последняя вводит также «пионерскую» тему. Во второй — тембровое развитие носит скорее колористический характер — solo флейты, многочисленные подголоски кларнетов, валторны, фагота создают многослойный фон, на котором с великолепным изяществом вычерчена партия солиста. Упоминавшаяся особенность финала — звучание перед каждым новым эпизодом или перед каждым проведением рефрена малосекундовой попевки-заставки у деревянных — позволяет сделать вывод о наличии здесь «опознавательного» тембра-интонации на стыках формы…

Слушая новые сочинения Шостаковича, словно встречаешься со старыми друзьями. Так было и со Вторым скрипичным концертом. Вероятно, не только для слушателя — для самого композитора это «былое и думы». Концерт насыщен, если можно так выразиться, «реминисценциями высшего порядка», реминисценциями образов, настроений, чувств, мыслей. Но если в иных случаях все это касается подведения итогов, то у Шостаковича творчество нынешнего периода — итог не простой. Это наиболее обобщенное философское решение основных жизненных проблем, что постоянно ставились в его произведениях, с утвердившейся уже позиции художника-гуманиста. Отсюда — и масштабность замысла, и глубокая образная содержательность, и подлинная симфоничность концепции. Искать смысл жизни в самой жизни призывает нас художник.

М. Бялик

ПОЭЗИЯ СВЕТЛЫХ ЧУВСТВ

Дунаевский — Лебедев-Кумач, Захаров — Исаковский, Соловьев-Седой — Фатьянов, Островский — Ошанин, Пахмутова — Гребенников и Добронравов, счастливые творческие содружества…

Соловьев-Седой и Горбовский… Нет, этот «дуэт» я не ставлю рядом с упомянутыми ансамблями, хотя бы потому, что он составился совсем недавно. Но встреча маститого композитора с молодым поэтом уже дала развернутую, циклическую «Северную поэму» и несколько песен. Кто знает, может новый художественный союз окажется тесным, длительным и плодотворным — очень уж естественно смыкаются музыка и поэзия в первых совместных работах.

Глеб Горбовский — из тех поэтов, в чьих стихах особенно непосредственно отражается личность их автора. Человек непоседливый, сегодня он читает стихи на литературном вечере в родном Ленинграде, а завтра — сбивает ноги о камни, бродя с геологической партией где-нибудь по Дальнему Востоку, а еще через несколько дней летит на Север. Нередко стихи его неаккуратны, недошлифованны; они, как говорят на Украине, «кострубатые». Вот и, слушая «Северную поэму», досадуешь, когда натыкаешься на такие, скажем, строчки:

Спи, тебя я стану гладить рукой

или

Торжественно обрушился сапог
с дощатых нар,
оберегавший ногу.

Наверное, их и следует подправить, причесать, но, бог его знает, не исчезнет ли из стихов вместе с торчащими вихрами и какая-то доля обаяния. Однако, всерьез говоря, стихи Горбовского все-таки очень неровны, но

лучшее у него — своеобразно и поэтично. Они резонируют с музыкой Соловьева-Седого. Резонируют очень многими своими «тонами». Это прежде всего искренность, общая для обоих повествовательная северная раздумчивость, лирическая струя редкой чистоты.

«Северную поэму» Соловьев-Седой открывает монологом, названным «Credo». Текст его — как бы стихотворный перевод неоднократно провозглашенных им собственных художественных принципов.

Мои рифмы обычны,
как у грузчика — ноши.
Мои ритмы типичны,
потому что похожи
на дыхание моря,
где лежат пароходы,
на прикрасы и горе,
на леса и народы.
Мои строчки поточны,
мои буквы — буквальны.
Песни, как бы нарочно,
нарочито нормальны!
Потому что стихия —
та же песня простая...
Потому что стихи я
не пишу,
а рождаю.

Не знаю точно, но, может быть, афористические строки — «Песни, как бы нарочно, нарочито нормальны!» — и пленили композитора. И он, и поэт как огня боятся выспренности. У Соловьева-Седого это свойство давнее, о нем много говорено, Горбовскому оно тоже присуще в большой мере. Даже когда пробивается большое волнение, оба пугаются, как бы не обернулось оно нескромностью и торопятся пригасить пламень то насмешкой (часто над самим собой), то намеренной грубоватостью. К примеру, у Горбовского:

Как пышно летний лёд искрится.
Как нежно воют комары.

А вот у Соловьева-Седого. Самое начало первого из монологов — в характере ораторскодекларативном, прежде совсем ему не свойственном. Видимо, столь необычная для композитора интонация потребовалась, чтобы усилить важную для него мысль.

Но, как бы постеснявшись оттенка резонерства, мелькнувшего в начальном предложении, СоловьевСедой уже во втором смывает его неожиданно нахлынувшей мелодической волной, полной восторженного чувства. Но и эта открытая эмоция тоже словно смутила автора, и вот уже следующее предложение «нейтрализует» порыв: идет музыка демонстративно беспечная, с «неаполитанистой» мелодией без стихов, на «ля-ля-ля», с веселыми перебивами шага в аккомпанементе — беззаботная попутная песенка.

Не пестро ли — три разных образа на музыкальный период? Да нет, смена одного другим так психологически мотивирована, что воспринимается как целенаправленная.

Первая часть, «Credo», служит своеобразной увертюрой цикла: сквозь нее просматривается перспектива дальнейшего развертывания. Здесь заявляет о себе единственный на всю поэму герой, тут обнаруживается основная, господствующая в произведении, лирическая интонация, выясняется характер отношения музыки к тексту, выявляется жанровый облик «Поэмы».

По всем признакам содержания и формы это романсы (что отличает «Северную поэму» от известного седовского цикла «Сказ о солдате») — семь номеров, перемежающихся стихами. Знаменательно, что встреча с новым поэтом повлекла за собой и новый интерес к забытой было композитором области творчества. Правда, в романсах очень ощутимо песенное начало. Видимо, оно — в самой природе композиторского дарования Соловьева-Седого. Песенную интонацию (в широком, асафьевском смысле) в его балете, оперетте, танцевальной музыке воспринимаешь как выражение верности художника самому себе. В ней — неповторимость его художественной индивидуальности и та «ненасильственность» звучания композиторского голоса, которой он сам дорожит и которая объективно составляет одно из ценнейших свойств искусства.

Любопытно, что кое-где в «Поэме» песенное начало отступает: например, в четвертой части («По путям-дорогам») на словах «Земля дрожала в эту осень» и позже, на словах «Учти, я жив», появляются драматические звучания типично, традиционно «романсовые». И хотя они достаточно выразительны, в общем музыкальном контексте произведения их эмоциональный строй кажется чуть преувеличенным. Соловьев-Седой не «отреагировал» на улыбку, содержащуюся в стихах:

Учти, я жив. Ломая лес,
Я лезу к выходу из мрака,
иду к тебе — ты слышишь треск?
И даже если свет исчез,
пойду по следу, как собака!

и «засерьезнил» музыку — тотчас ушло из нее что-то свое. Впрочем, подобная «уступка жанру» ощущается лишь в двух-трех эпизодах «Поэмы». В целом же обращение к возможностям и специфике романсового жанра позволило композитору добиться выразитель-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Бялик

ПОЭЗИЯ СВЕТЛЫХ ЧУВСТВ

Содержание