ВЕРНОСТЬ СВОЕЙ ТЕМЕ

Среди премьер нынешнего сезона заметное место принадлежит Второму скрипичному концерту Дмитрия Шостаковича. Блистательно сыгранный Давидом Ойстрахом, которому он посвящен, концерт вновь продемонстрировал несравненную красоту и силу музы нашего великого мастера. А вместе с тем ни содержание его, ни общая композиция, казалось бы, не отличаются броской оригинальностью. И невольно вспоминаешь вещие слова Асафьева о том, что трудны поиски нового, но, быть может, всего труднее, используя привычные, классические, можно сказать, средства выразительности, поведать людям нечто подлинно глубокое.

Таков Шостакович. Прошло время, когда его излюбленные лады, специфические приемы тембрового развития и т. д. поражали новизной, изучались теоретиками как последнее слово музыкальной технологии. Посреди необъятного моря современных художественных систем он выглядит сегодня едва ли не академиком! Многократно закрепленные, развитые и усовершенствованные в самом шостаковическом творчестве, его эстетические принципы давно стали достоянием многочисленного круга авторов — молодых и зрелых, отечественных и зарубежных. То, что еще сравнительно недавно вызывало изумление необычностью, «ни на кого непохожестью», воспринимается сейчас, как прочный краеугольный камень в фундаменте музыкальной классики XX века. А само существо по-прежнему волнует трепетной любовью к людям, тем истинно национальным гуманизмом, который снискал Шостаковичу всемирную славу…

Итак, перед нами — традиционный трехчастный концертный цикл с контрастной медленной серединой и темпераментным финалом; с блистательной партией солиста и характерными по местоположению виртуозными каденциями. Что может быть обычней? И однако же, индивидуальность мастера проявляется здесь буквально во всем: в драматургическом построении цикла с типичной для композитора заменой сонатного allegro сонатным moderato; в специфической образной сфере и складе тематического развития; в своеобразии интонационно-мелодического облика и психологической трактовке оркестровых тембров.

В отличие от Первого концерта, все части которого имеют программные подзаголовки, Второй — непрограммный, воплощающий одну обобщенную идею. Снова и снова обращается Шостакович к внутреннему миру человека. И как всегда, он не «анатомирует» его, но показывает в движении, воспевает самую его жизнь.

Постепенное развитие одного образа-тезиса, проведение его через ряд этапов, последовательная смена излюбленных Шостаковичем состояний от мучительных поисков к активному действию, от философской созерцательности к радостному горению — все это наложило отпечаток на драматургию цикла в целом: три части связаны по типу производного контраста. Стремление художника как можно более рельефно противопоставить один образ другому привело к внешней замкнутости частей, отчлененности их друг от друга. Но именно внешней, так как по сути через все сочинение проходит глубинная линия сквозного действия, которая и «держит» его форму, сообщая ей классическую законченность. Знакомая примета: форма у Шостаковича порой бывает обманчива своей видимой простотой. И невольно возникает мысль о том, что в ней содержится сложный подтекст. Действительно, она раскрывает характерные образы-состояния — как будто статичные, но на самом деле полные внутреннего напряжения. Иначе говоря, богатую интонационную драматургию, когда казалось бы «простые мелодии» на самом деле заключают в себе боль-

шую потенциальную возможность переинтонирования. Так, уже в начальных тактах главной партии заложен своеобразный конфликт, который и станет впоследствии источником активного развития — нисходящее поступенное движение хроматической основной темы и сковывающий ее аккомпанемент, опевающий устой в пределах кварты:

Пример

Малая секунда и в особенности кварта приобретают в дальнейшем значение лейтинтервалов. Так, кварта играет первостепенную роль в побочной партии, сближая ее с главной. Это последнее обстоятельство свидетельствует о том, что перед нами лишь иная грань того же образа, а не рождение нового, как кажется сначала:

Разработка начинается с интонации малой секунды; тема второй части родственна главной партии первой своим поступенным движением (восходящим и возвращающимся) в пределах кварты. В финале вновь останавливает внимание малосекундовая попевка, возникающая впервые у засурдиненных валторн и далее у деревянных, как бы открывающая действие, дающая своеобразный «толчок-разгон»:

И каждый раз перед проведением нового эпизода или перед рефреном возникает эта «вводящая в действие» попевка у деревянных. Сам же рефрен синтезирует характерные интонации побочной партии первой части. Уже в этих немногих примерах прослеживается общность интонационных связей цикла. Добавим, что квартовый мотив «выносит» в экспозиции первой части еще одну тему — в характере пионерского марша:

Пример

Образ этот — привычный в творчестве композитора. Он неизменно радует молодым задором и жизнелюбием, не покидающими маститого художника и по сей день. Особенно ярко, как мы увидим, эти качества проявят себя в финале Второго скрипичного концерта.

Итак, уже экспозиция заглавного moderato содержит определенный круг образно-тематического развития: от сумрачно-сосредоточенных вступительных тактов до призывно-лучезарного марша. Что касается первой части в целом, то она представляет собой столь характерную для Шостаковича исповедь — лирическую и одновременно экспрессивную, льющуюся широко и непринужденно, внутренне собранную. Это мысли композитора о самом сокровенном в жизни, его индивидуальное восприятие и осмысление происходящего. Отсюда — безраздельное господство монологических тем-высказываний, рельефно выделяющихся на фоне изящно-скерцозных и жанровых мелодий побочной партии.

Интересна в этом смысле драматургическая роль репризы. В отличие от большинства концертно-симфонических циклов Шостаковича, она не стала здесь вершиной-кульминацией, конечным этапом развития. Она не утверждает завоеванного ранее, скорее, наоборот, возвращает нас к исходному образу, лишь усиливая его внутреннее напряжение. Не случайно поэтому грань репризы совпадает с каденцией солиста, а не кульминационным tutti оркестра. В целом же реприза, а за ней и кода постепенно «сворачивают» действие и тем самым замыкают всю первую часть.

Вторая — повествование о жизненных событиях и в какой-то степени — «взгляд со стороны». Этим обусловлена свойственная ей известная доля созерцательности. Этим же, в конечном счете, обусловлена и форма adagio — сложная трехчастность, позволяющая ввести ряд эпизодов — своего рода иллюстраций к общему повествованию.

Финал утверждает радость бытия, он полон кипучей энергии и задора. В нем яснее всего прослеживаются традиции классических концертных циклов с их блестящими, виртуозными завершениями. Форма рондо-сонаты как нельзя лучше соответствует этому замыслу — раскрыть и понять жизнь в разных ее проявлениях. Искрящийся, зажигательный рефрен чередуется с целой серией эпизодов,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Р. Косачева

ВЕРНОСТЬ СВОЕЙ ТЕМЕ

Пример

Пример

Содержание