Выпуск № 2 (351) | 1968 - страница 56

ской интонацией привели к тому, что стих Маяковского стал словно бы действующим лицом, от имени которого звучали мелодии революции, двадцатых годов и первых пятилеток.

Но это еще не все. Кобзон использовал в композиции и песенные цитаты. Рядом с «Молодой гвардией» прозвенело «От края и до края, от моря и до моря берет винтовку народ трудовой!» А победный рейд «Тачанки», пронесшейся по степям Украины, словно бы отозвался в штурмовых ночах Спасска...

Такой безгранично ёмкий прием позволил обогатить биографию песен, напомнить многие и многие страницы из жизни нескольких поколений, идущих на подвиг и воспевающих подвиг... Жаль только, что «Варшавянка» и «Смело, товарищи, в ногу», открывающие программу, прозвучали не столь ярко, как бы хотелось.

А может быть, мы их просто плохо слышали, оглушенные таким количеством неожиданностей. Наша память не могла сразу «ухватиться» ни за знакомую музыку (оказавшуюся несколько странной в изложении инструментального ансамбля), ни за знакомые слова, неожиданно напористо полетевшие в зал, ни за Маяковского, уже совсем безо всякого предупреждения обрушившегося на нас с эстрады. Кто-то еще искал того, кому принадлежит голос, читающий стихи (далеко не все в зале сразу поверили, что читает сам Кобзон), кто-то ждал конферансье, кто-то совершенно безнадежно пытался обнаружить в программе фамилию поэта и название стихотворения, кто-то пытался аплодировать...

Только поняв, что в программу смотреть не стоит (все равно ничего не поймешь), что аплодировать бессмысленно (Кобзон все равно не остановится), что надо только сидеть и слушать, — зал «сдался» и притих. Но хотя певец вышел победителем, нельзя не заметить, что победа эта не обошлась без художественных потерь: Кобзон подчинил себе зал, но на это ушло не только определенное время, но и песни, к которым он уже не смог возвратиться.

Были просчеты и в составлении композиции. Так, певец сам нарушил созданную им же драматическую атмосферу, исполнив после собранного, взволнованного клича: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!» веселую, задорную песню Блантера «До свидания, города и хаты». Ее открытый характер никак не сопоставлялся со «Священной войной» А. Александрова, вслед за которой, по закону драматургического развития темы, могли бы по праву прозвучать, пожалуй, лишь строки о том, как «Шумел сурово брянский лес». Раз уж речь зашла о просчетах, то нельзя не заметить, что в исполнительском плане они в общем-то были одинаковыми.

Как правило, это просчеты в интерпретации, и связаны они со стремлением либо к нарочитой громкости, вопреки психологическому содержанию, либо к резковатой речитации текста. А ведь и «Тучи над городом встали», и «Темная ночь» (которые Кобзон исполнил откровенно «под Бернеса»), и «Я люблю тебя, жизнь» — поются. И даже выигрывают в вокальном интонировании. Кстати, последняя строка песни Колмановского вряд ли рассчитана на усиление звучности: о надежде обычно не кричат, как не кричат и о том, что смотрят в чужие окна («Московские окна» Т. Хренникова).

Не «вписались» в программу третьего отделения, рядом с «ЛЭП-500» и «Встает солдат», песня «Мария», неоригинальная по музыке и с банальнейшим текстом, и «Сережка с Малой Бронной», в которой музыка Эшпая сразу ассоциируется с повторяющимся унылым звуком шарманки, выговаривающей «Разлука, ты разлука»...

Безусловные же удачи Кобзона во всех трех отделениях не были связаны с песнями определенного типа.

Певцу удавались сочинения разные. Например, «Молодая гвардия» и «Спят курганы», «Тачанка» и «Песня о встречном», «Грустные ивы» и «Бухенвальдский набат», «Заветный камень» и «ЛЭП-500», «14 минут до старта», «Огонь Прометея», «Голубые города» и «Что так сердце растревожено», «Моя любимая» и «Журавленок»...

Исполнение их, как правило, характеризовала распевность, широкое дыхание, выразительная подача поэтических образов и, как одна из главных вокальных красок, свойственные певцу динамические нарастания, исподволь накапливающиеся crescendo, в нем голос Кобзона приобретал особую яркость, подчеркивающую музыкальную кульминацию. И может быть, самое сильное впечатление оставило то, что Кобзону равно доступны ликующий пафос «Марша энтузиастов» и «Песни мира» и трогательная лирика «Журавленка».

Хотя, конечно, если заняться подсчетом, то нетрудно обнаружить, что наибольший успех выпал все же на долю современной песни. Но причина этого скрывается скорее всего не в том, что Кобзону как артисту ближе Островский, Пахмутова, Петров, Колмановский, Фельцман, сколько в том, что при исполнении их произведений между певцом и аккомпанирующим ему инструментальным ансамблем была достигнута наибольшая гармония. Да, современная песня с ее острыми ритмами, речитативами естественно ложится на этот состав инструментов, чего не скажешь, например, про песни революции или гражданской войны. К тому же руководитель ансамбля Ю. Гуревич нарочито подчеркивал «эстрадную» сущность своего коллектива и, видимо, намеренно отказывался искать возможности имитировать порой иной характер звучания, более близкий мелодическому строю тех песен, которые пели наши отцы.

Инструментальному коллективу подчас не хватало качеств подлинного ансамбля: часто вырывался на «первый план» ударник, чересчур резко звучала труба, да и сам Гуревич, сидящий за фортепиано, на протяжении двух первых отделений слишком «успешно» доказывал нам, что рояль — инструмент тоже ударный и извлекать из него можно лишь жесткие ритмические формулы.

Можно понять, что напряженный ритм концерта — это замысел. Он был необходим, чтобы ни на минуту не потерять «власть» над залом. Но руководитель ансамбля должен почувствовать, что порой он почти загоняет и певца. Другое дело, что Кобзон до конца выдержал «этот бег», уходя в такие моменты «чуть-чуть» вперед аккомпанемента. Правда, тут уж в жертву вынужденно приносились нюансы, чистота певческой интонации, ровность звуковедения: начинали «проваливаться» согласные, как, например, в песне «Ехал я из Берлина», в филировке звука проступала грузность, тяжеловесность («Соловьи»). Но меньше всего за это хотелось бы винить певца, вынужденного принимать темп, который порой навязывали ему аккомпаниаторы.

И еще одна проблема открылась на этом концерте: певец — микрофон. Обращение с этим «чудом XX века», вероятно, дается без особого труда артистам с очень ограниченными вокальными данными, но наделенным музыкальностью, чувством ритма, драматической выразительностью слова. Микрофон «переносит» их голоса в зал, делая их слышимыми.

Но для человека с голосом он куда как реже становится добрым посредником. Именно певцам необходимо мастерство во владении микрофоном. Умение определить и свое местонахождение на эстраде по отношению к усилителю, и ту возможную силу, при которой звук еще не гипертрофируется.

На концерте, о котором идет речь, микрофон иной раз дрожал и «рычал». Многократно увеличенный сильный звук, максимально приближенный к динамику, как бомба разрывался под потолком, заставляя доверчивых любителей песни втягивать головы в плечи...

Но сколько бы побочных проблем ни вставало на этом грандиозном концерте, главное в том, что Иосиф Кобзон нашел ту форму, которая по-новому показала старую песню, вернула ей возможность «встать в строй» и зазвучать с такой покоряющей силой, что зал больше двух часов слушал певца, позабыв на время про свою любовь к аплодисментам.

И. Кузнецова

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

И. Кузнецова

Содержание