Выпуск № 2 (351) | 1968 - страница 3

устроить панихиду. Это значит — с попом. Разрешил я ему, ведь горе у человека! Да сам, со своей стороны, приказал оказать все воинские почести погибшему, потому что хороший был боец. Выделил взвод для траурного салюта и дал команду прибыть оркестру.

Отпел поп, отмахал кадилом. «Кончил?» — спрашиваю. «Кончил». Командую оркестру: «Играйте “Интернационал”». Мнутся музыканты, молчат. «Чего молчите?» Старший отвечает: «Не знаем “Интернационала”». «А что же знаете?» — «Боже, царя храни». — «Ну что с вами делать? Играйте, раз уж пришли, “царя”».

Потом, конечно, научились они и «Интернационал» играть и многое другое, наше боевое, конармейское. Не раз поднимали своей музыкой дух бойцов в утомительных походах и тяжелых боях. И это их образ прекрасно запечатлен художником М. Грековым на картине «Трубачи Первой Конной». Прав был Суворов, говоря, что музыка удваивает, утраивает армию.

В 1923 году меня перевели в Москву на пост члена Реввоенсовета Республики и инспектора кавалерии Красной Армии. Я считал своим долгом содействовать тому, чтобы все наши части, до полков включительно, имели свои духовые оркестры. Большая это сила.

Всемерно развивали мы в Первой Конной художественную самодеятельность, приобщали бойцов к искусству. Дело это получило у нас такой размах, что ко времени нашего похода с Северного Кавказа на Украину против белополяков мы имели 11 театров, множество кружков самодеятельности. Были и свои поэты, свои композиторы. Назову здесь Дмитрия Покрасса — автора широко известной песни «Мы — Красная кавалерия».

Немало было среди конармейцев профессиональных артистов, музыкантов. Откуда они появлялись? А все оттуда же, из походов. Освобождали мы города, поселки и шли люди к нам, становились бойцами-артистами. Трудно было им работать, но делали они свое дело хорошо. Не могу не привести здесь один случай, рассказанный во второй книге моих воспоминаний «Пройденный путь». Он произошел во время боев против белополяков и довольно наглядно показывает, в какую обстановку порой приходилось паладать артистам.

...Тяжелое положение сложилось у нас. Части Первой Конной оказались почти в полном окружении. Четыре дивизии были охвачены десятью дивизиями врага.

Погода в тот день стояла скверная. Хлестал такой ливень, что перед глазами — сплошная завеса воды.

Между деревней Конюхи и Завалювом мы натолкнулись на три крестьянские телеги. Две запряженные в них лошади стояли, одна — лежала. Под телегами, тесно прижавшись друг к другу, сидели люди.

— Ба, да это же наши артисты! — вглядевшись, воскликнул Ворошилов.— Вот так встреча!

Подъехав, я склонился с седла и заглянул под одну из телег. Там оказались женщины, артистки армейского театра. Промокшие и озябшие, с размазанным гримом на посиневших лицах, они имели довольно жалкий вид. По расширенным глазам и испуганным взглядам можно было понять, что дрожали они не только от холода, но и от страха перед доносившимися со всех сторон звуками боя.

— Как же вы здесь очутились, культурные силы? И нравится ли вам этот концерт? — спросил я артисток, спрыгивая с коня. Спешился и Ворошилов.

Женщины, узнав нас, заговорили разом:

— Семен Михайлович, Климент Ефремович, помогите нам!

Услышав разговор, из-под соседней телеги вылез рослый мужчина.

— Какая же вам помощь нужна? Смотрите, какие у вас рыцари! — кивнул Ворошилов на богатыря-артиста.

— Что касается меня, то я имею честь принадлежать к трагикам и соответственно своей профессии люблю все драматическое, но, разумеется, не опасное для жизни, — пробасил здоровяк, и его, на первый взгляд, хмурое лицо озарилось приятной улыбкой.

Через минуту все артисты покинули свои убежища и столпились около нас. Вперед вышел руководитель группы. От него мы и узнали, какие обстоятельства их сюда забросили.

— Сегодня утром мы давали концерт в деревне Конюхи,— рассказывал он. — Все было спокойно, как вдруг появляется товарищ Горячев, говорит: «Противник наступает. Кончайте свою комедию и быстренько тикайте, иначе вам будет драма в одном действии». Спрашиваем: «А куда тикать?» — «Садитесь, — говорит, — на повозки и жмите в Менчин, там полевой штаб армии». Вот мы и поднажали, а попали в эту стихию. Лошади устали, вороной же в виде протеста вовсе улегся.

— Ну что, товарищи, поможем артистам? — обратился Ворошилов к обступившим нас бойцам эскадрона.

И моментально на плечах прозябших женщин появились одеяла или просто попоны,. У одного нашлась лишняя старая шинель,

другой нес сапоги, которые ему «все равно тесны», третий делился куском хлеба.

Я приказал выделить людей и лошадей, чтобы доставить артистов до ближайшей деревни в безопасное место. Прощаясь с нами, трагик спросил:

— Как вы думаете, Семен Михайлович, каков будет финал этой героической эпопеи?

— Победный! — уверенно ответил я. — А вы разве сомневаетесь?

— Нет. Просто хотел укрепиться в своем мнении, — и хитро улыбнулся.

Когда мы были уже в пути, Ворошилов оглянулся:

— Тяжел труд артистов в фронтовых условиях. Страшно, а надо смеяться, в желудке пусто, но песню пой, поднимай настроение бойцов. Силой своего искусства они тоже сражаются с врагами революции.

С этим нельзя было не согласиться. Да и не только искусством защищали они наше общее дело. Я сам не раз видел, как наши артисты, прервав концерт, прямо в гриме и театральных костюмах шли в бой с винтовками в руках.

Кстати, в Первой Конной получил большую жизненную закалку ныне народный артист СССР дирижер Константин Иванов.

Вообще надо сказать, что с артистическими силами страны, с деятелями искусства и литературы нашу армию связывает давнишняя и прочная дружба, положившая начало широко развитой военно-шефской работе в Вооруженных Силах. Как известно, Федор Иванович Шаляпин тоже выступал перед красноармейцами. Пришлось и мне однажды встретиться с ним.

Это произошло весной 1920 года в Москве, куда мы приехали с К. Е. Ворошиловым по вызову Главкома С. С. Каменева. Встретились мы в вагоне Реввоенсовета Конармии, куда кроме Шаляпина прибыли Демьян Бедный и журналист Сосновский.

Мы с Ворошиловым рассказали нашим гостям о боях Конной Армии за Донбасс, Ростов и Северный Кавказ. Открыли бутылку шампанского.

С бокалом вина в руке Шаляпин подошел ко мне и, смерив взглядом сверху вниз, спросил:

— Скажите, почему белые боятся вас как огня? Человек вы как человек, среднего роста, веселый и даже добрый. Вот и шампанского не пожалели. А то был я на днях у Михаила Ивановича Калинина, водил он меня по кремлевским подвалам, показывал, какие вина остались от запасов царя. Этому, говорит, десять лет, а тому — все сто. Растравил мою душу ужасно. «Да дайте же отведать!» — взмолился я. «Нет, — говорит, — не могу. Это не мое, а народное добро». Подумайте, какой скряга!

— За такое слово в адрес Михаила Ивановича я могу отрубить не только язык, но и голову! — сказал я сердито.

Он засмеялся.

— Теперь понимаю, почему вас боятся белые...

С нами были наши музыканты — два гармониста и кларнетист. Ворошилов пригласил их, и они дали небольшой концерт.

Я смотрел на выразительное лицо Шаляпина, наблюдая, какое впечатление производит на него игра музыкантов. Он внимательно слушал и покачивался в такт музыке. А когда один из гармонистов запел «Красную кавалерию» Покрасса, Шаляпин весь насторожился и, чуть заметно шевеля губами, стал повторять за бойцами слова песни. Потом наши музыканты, к удовольствию присутствовавших, спели несколько фронтовых частушек. И совсем угодил Федору Ивановичу баянист Гриша Зайцев, исполнив отрывок из «Бориса Годунова».

Конечно, не могли мы так просто отпустить Шаляпина, не попросив его спеть. Он охотно согласился. Такого голоса и такого исполнения я не слыхивал в своей жизни. А когда он пел знаменитую «Дубинушку», от его могучего баса, казалось, содрогался весь вагон.

Музыканты наши, как могли, аккомпанировали певцу и, по-моему, неплохо с этим справлялись.

Прощаясь с нами, Шаляпин посоветовал:

— Надо вам создать что-то вроде красноармейского ансамбля, чтобы в нем был хороший хор, оркестр и танцоры. Пусть пропагандируют классику и народное искусство в массах красноармейцев. А люди найдутся. Постарайтесь только достать инструменты...

Надо сказать, что у нас зрела идея создания такого ансамбля и существовали небольшие самодеятельные группы, объединявшие разные жанры: и песню, и танец. Но первым профессиональным коллективом такого рода, получившим название Ансамбля песни и пляски, стал наш ныне знаменитый Краснознаменный ансамбль, которому, кстати, в этом году исполняется сорок лет.

И думается, не случайно одна из первых программ этого ансамбля была посвящена Конармии и называлась: «Первая Конная в песнях». Это была не только дань уважения боевым заслугам конармейцев, но и признание их чисто «музыкальных» заслуг, ибо мы были действительно поющей армией.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание