ного по характеру выразительности и доверительно-общительного, — Шопена, в котором ясно проступают черты моцартовской (даже рафаэлевской!) просветленности и гармонии и еще не дают себя знать последующие признаки трагического разочарования и черты протеста. Впрочем, этот более светлый ранний Шопен (как и поздний — периода сонаты h-moll и Баркаролы) всегда особенно удавался пианисту на всем протяжении его артистической деятельности. Очевидно, он наиболее близок самой художнической натуре Оборина.

В концерте, пожалуй, сильнее остальных прозвучала средняя часть — Largetto. Пианист всецело подчинил аудиторию воссоздаваемому им настроению, намеренно предпочитая именно общую поэтическую настроенность этой части действенно-волевому выражению ее эмоциональности. Задача интерпретатора — передать «состояние», заставить его созерцать, поэтому безукоризненное чувство меры артиста все время сдерживало готовый превратиться в пламень накал чувств. В этом — одно из характернейших проявлений неповторимо своеобразного оборинского шопенизма, в который органически вписаны и неизменная красота извлекаемого звука (оборинское туше полностью лишено каких-либо резкостей), и постоянная волевая коррекция экспрессии, порой ошибочно принимаемая за академизм.

Третий концерт Прокофьева... Вспоминаются как значительные явления концертной жизни выступления Оборина с этим произведением в 1926 году, когда преобладающая часть публики еще плохо знала музыку композитора и нередко предполагала, что творения его надо исполнять прежде всего жестко, механично, грубовато и т. д. Вспоминается и приезд самого Прокофьева в следующем, 1927 году, его выдающаяся интерпретация этого концерта, как «оказалось», и более поэтичная, чем предполагали, одновременно колючая, ликующе-звонкая, необычайно свежая...

Оборину всегда была органически близка исконно русская стихия музыки Прокофьева, ее светлые и радостные тона, ее открытое мужественное начало. Поэтому прокофьевский концерт столь же закономерно вошел в программу юбилейного вечера, как и концерт Шопена¹.

Оборин играет Третий концерт просто, легко, радостно. Он не перенапрягает его мощную энергию, не подчеркивает «спортивный дух» пальцевых пассажей, не придает характер нарочитости колким звучаниям. Здесь новаторство органично вплетается в традиции, как бы образуя с ними диалектическое единство. И в этом также весь исполнительский стиль Оборина, любящего прежде всего естественность, не терпящего ни в чем элементов внешнего эпитажа, неизменно сосредоточенного в себе и направленного в глубь самого музыкального бытия.

Второй концерт Рахманинова... Также совсем не случайный номер юбилейной программы — здесь тоже подводится своеобразный итог. Ведь для Оборина Чайковский и Рахманинов — любимейшие авторы (наряду с Шопеном или вслед за ним). Вспоминается одухотворенное исполнение пианистом «Времен года» и b-moll’ного концерта, тонкая интерпретация прелюдий и этюдов-картин Рахманинова, его Третьего концерта...

И вот — Второй... В колокольной интродукции явно не хватало привычного нарастания звучностей. Оборин и здесь верен себе: категорически отстраняясь от внешних элементов «эффектного начала», он, однако, как нам представляется, тем самым (вопреки авторскому замыслу) снижает значительность образа... В интерпретации первой темы пианист очень ярко сочетает эпическую мужественность со сдержанностью страстного порыва (нередко в трактовке этой темы воплощается либо одно, либо другое). По-видимому, Оборин достигает органичности этого сочетания благодаря взаимопроникновению широкой распевности и элементов ритмической властности.

Чутко обращается пианист и с микроградациями темпо-ритма второй темы; он ясно дает ощутить различие самого характера rubato в музыке Рахманинова и музыке Шопена. И надо сказать, это весьма убеждает.

Разработку Оборин проводит уверенно, подчеркивая главным образом ее волевое начало. Однако казалось иной раз, что это излишне сдерживает ее стихийную энергию. Порой она ощущалась лишь в потенции, что создавало, правда, специфически рахманиновскую «энергию торможения», но, не находя динамической разрядки, она поглощала не менее типичные для Рахманинова образы раскованности, эмоциональной беспредельности, придающие музыке композитора столь неповторимо русский колорит.

Великолепны были в исполнении Оборина светло-элегические эпизоды концерта, и, конечно, в первую очередь его средние части. Темп, используемый здесь пианистом, очень близок к авторской записи; характер интерпретации в высоком смысле классичен.

В трактовке финала восхищали скерцозная легкость, звенящие краски радости. Менее удовлетворило динамическое развитие. По-видимому, интерпретатор не слишком стремится к созданию образа неукротимого движения. Но заменить его чем-либо равноценным не легко... Впрочем, в такую далекую от привычных исполнительскую концепцию финала нужно неоднократно вслушиваться, необходимо отойти от «штампа восприятия», и тогда, возможно, чувство некоторой неудовлетворенности само собой отпадет. Ведь логику исполнительской концепции недостаточно воспринять — ее надо пережить...

Но вот, что несомненно,— это мастерство воплощения пианистом единства произведения, нерасторжимости всех его частей. Это, пожалуй, составляет важнейшее и прекраснейшее качество оборинской трактовки. Здесь незаметны и подчеркиваемые тематические связи, и общее эмоциональное родство (стилистическое единство самой интерпретации), и своего рода непреклонность характера исполнительского интонирования, и, прежде всего, последовательно проводимый сквозь весь концерт (несмотря на различие конкретных воплощений) лейтобраз света и радости. Все это

_________

¹ Здесь не лишне вспомнить, что Оборин всегда тяготел к новейшему советскому репертуару. Он являлся первым исполнителем концертов Хачатуряна и Баланчивадзе. Следом за автором исполнил первый концерт Шостаковича, был из тех немногих, кто впервые интерпретировал его же сюиты для двух фортепиано, Прелюдии соч. 35, Вторую сонату, Трио, Квинтет и т. д.

воспринимается прочно, как бы внедряется в слушательское сознание...

Юбилейный концерт Льва Николаевича Оборина прошел без излишней помпы, столь чуждой всему простому, обаятельному облику большого музыканта и артиста. Но высокий градус сердечного уважения к его мудрому и уравновешенному таланту со стороны переполнившей Большой зал Московской консерватории благодарной публики ощущался сразу, и именно это является высшей наградой художнику.

Оркестр, если не придираться к отдельным частностям, провел свои партии на хорошем уровне, чему во многом способствовало чуткое руководство Б. Хайкина.

В. Дельсон

Успех молодых органистов

В Малом зале консерватории состоялся филармонический концерт молодых органистов класса профессора Л. И. Ройзмана. Почему же студентам была оказана столь высокая честь — выступать в дни культуры и искусства РСФСР? Ответ может дать афиша, на которой значилось: «Советская органная музыка».

До недавнего времени звучание органа ассоциировалось у нас с музыкой почти исключительно строгого полифонического стиля, в основном с именем Баха. Возросший интерес к этому инструменту раздвинул рамки привычных представлений; теперь мы все чаще знакомимся с произведениями добаховского периода, одновременно осваиваем наследие романтиков (Листа, Франка, Брамса), творчество западноевропейских композиторов.

Современная советская органная музыка развивается сейчас довольно интенсивно. В наши дни она обрела надежную базу в виде прекрасных новых инструментов, установленных за последние годы в крупных городах страны, столицах союзных республик.

Благодаря энергичной деятельности молодых рыцарей органа концертный репертуар пополняется все время новыми произведениями авторов, признающих за этим древним инструментом право звучать современно.

И все же программы-монографии, посвященные органной музыке, в нашей концертной практике еще редки; рецензируемая же — едва ли не единственная в своем роде: в ней были представлены образцы творчества композиторов национальных республик, последователей различных школ и направлений.

В концерте прозвучали главным образом произведения малых форм — жанровые зарисовки, виртуозные токкаты, небольшие полифонические сочинения¹.

Три пьесы классика советской органной музыки А. Гедике — пасторальную «Прелюдию», романтическую «Поэму» и несколько наивный игрушечный «Марш» — с разнохарактерной выразительностью сыграла студентка Т. Барановская. Построенная на материале грузинского фольклора, но выдержанная в классической форме, Прелюдия и фуга А. Шаверзашвили была убедительно донесена Т. Прониной.

В концертном зале Всесоюзного Дома композиторов в Дни культуры и искусства РСФСР состоялся интересный концерт. А. Марков выступил с программой из произведений советских композиторов. Успеху вечера способствовал ансамбль скрипача с авторами прозвучавших сочинений

Наиболее ярко прозвучал триптих О. Янченко¹«Интродукция, фуга и остинато». Сразу почувствовалось, что автор — яркий исполнитель-органист, прекрасно знающий возможности инструмента, владеющий притом современным полифоническим стилем. Е. Прочакова сыграла это произведение впечатляюще и технически свободно.

_________

¹ Это отнюдь не означает, что советские авторы избегают крупной формы. Жанр концерта для органа с оркестром занимает видное место в творчестве отечественных композиторов: А. Гедике, М. Старокадомского, Я. Медыня, Г. Лепнурма, С. Вайюнаса, О. Янченко. Форма пассакалии использована Шостаковичем (антракт оперы «Катерина Измайлова», 1 вариант), X. Кушнаревым, М. Старокадомским; органные сонаты созданы X. Кушнаревым, А. Каппом, Т. Макачинасом и рядом других композиторов.

_________

¹ О. Янченко — выпускник Московской консерватории, которую окончил в 1964 году по классу органа — у проф. Л. И. Ройзмана, фортепиано — проф. Г. Г. Нейгауза и композиции — проф. Ю. А. Шапорина. С 1963 года он работает солистом-органистом и пианистом в Белорусской государственной филармонии, сочетая исполнительство с композиторской деятельностью.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В. Дельсон

Успех молодых органистов

Содержание