Георгия Веревкина это не устрашило, он бежит тоже, и бежит успешно. Совершает героический подвиг, пробиваясь через стабилизировавшийся фронт осенью сорок четвертого. И уже в начале следующего года — года Победы — наши семьи получают весть о том, что мы живы и боремся.

Да, боремся, как можем. Скрипач Михаил Курдюмов играет вариации на тему русской народной песни «Стонет сизый голубочек» и бравурную фантазию на тему «Песенки о капитане» Дунаевского. «Капитан, капитан, подтянитесь!» — и слушатели, наши товарищи, невольно улыбаются, по-военному подтягиваются; песня вселяет в них мысль о далекой Родине, надежду на возвращение.

Звучит в нашем лагере и классическая музыка. И трудно передать, как много значат для нас слова князя Игоря: «О дайте, дайте мне свободу!»

В январе 1945 года, когда Советская Армия наступает на Восточную Пруссию, нас пытаются угнать в глубь Германии. Но мы осуществляем коллективный побег. Свобода завоевана! С оружием в руках и, конечно же, с песней на устах воюем уже на вражеской территории.

Памятники жертвам фашизма в Равенсбрюке (установлен в Париже) и Маутхаузене

∗

Отгремели военные грозы. Новые времена, новые задачи, новые песни... «Гимн демократической молодежи» Анатолия Новикова (1947). Удивительный по богатству образов, по точности выполнения актуальнейшего политического замысла. Автор говорит мне о нем: «Нужен был гимн, мелодия, сплачивающая единомышленников. Может быть, здесь уместно вспомнить не только о русской традиции, но и о традиции французской революционной песни — «Марсельезы», например, или «Карманьолы». Надо было сделать такую песню, чтобы народы подхватили ее, сказали: «Это наша песня!»

Задумываюсь. В самом деле, какие-то намеки на «Марсельезу» есть в ней. И в припеве — что-то от французской «шансон» (если бы не чеканный ритм). А в суровом зачине — нерв «Варшавянки» и неизбывная сила отечественной революционной песенности.

«Бухенвальдский набат» Вано Мурадели (1959). Нельзя без волнения, внутреннего содрогания его слушать. В Бухенвальде погиб Эрнст Тельман. «Люди мира, на минуту встаньте...» И действительно, хочется встать, если сидишь в зрительном зале, и почтить память всех замученных фашизмом.

Мир застроен памятниками: в Москве, Париже, Лондоне, Токио, Берлине можно увидеть символические фигуры из бронзы или гранита — проклинающие и не сдающиеся. Я вспоминаю их. Вспоминаю и тех, кого я хорошо знал, — товарищей своих, героев-ополченцев Москвы, погибших от голода, холода, тифа в лагерях военнопленных. Этого не забыть. И песня Мурадели не дает забыть.

Они погибли, но живы их дети, внуки. Звучит песня Аркадия Островского «Пусть всегда будет солнце» (1962). Война и мир. Атомная бомба и голос ребенка, взгляд в будущее, надежда человечества. В этом противопоставлении — огромный жизненный смысл.

Вся наша жизнь — полвека — на страницах антологии советской песни. И, перелистывая их, понимаешь: жизнь неистребима, как неистребима песня. Я не назвал здесь многих. По справедливости, надо бы отдельно сказать и о Захарове, и о Соловьеве-Седом, и о Мокроусове, и о Каце, и о Милютине, и о Пахмутовой. Но самое главное не в том, чтобы назвать всех хороших композиторов — авторов, любимых мелодий. Самое главное в том, что все они делают единое важное дело — создают боевое, партийное, пулям не подвластное, измены не знающее высокое искусство Советской Песни.

В. Богданов-Березовский

ЮНОСТЬ НОВОЙ КУЛЬТУРЫ

Петроград 1917 года...

С первых дней Октября рухнули перегородки, отделяющие профессиональную музыку от народной. Сквозь шлюзы, ранее наглухо запертые, музыка всех жанровых разновидностей хлынула в народ. Она наполнила своим звучанием не только огромные дворцовые и концертные залы. Она разлилась по улицам и площадям, достигла городских окраин, вышла за пределы больших городов, появилась в поселках и деревнях, в школах и клубах, стала нужным повседневным явлением нового быта.

Этот широкий разлив музыки я реально ощутил еще будучи школьником.

1918 год. Мы учились в последнем классе, когда в ряду других реформ в программу был включен совсем новый предмет — слушание музыки. Занятия по этому предмету велись не в классе, а в «экспроприированной» квартире директора, в большой пятиугольной комнате, по-видимому ранее служившей гостиной. Возле рояля стояла этажерка с нотами, которыми могли пользоваться все.

На одном из первых занятий педагог — энергичная и приветливая молодая женщина, — разделив нас на группы по голосам, с заражающим энтузиазмом и настойчивостью стала разучивать хор корабельщиков из оперы «Сказка о царе Салтане». И с первых же звуков легкой и выразительной мелодии мы подпали под обаяние до этого незнакомой, простой и красивой музыки.

Так состоялось наше детское знакомство с музыкой Римского-Корсакова, знакомство и исполнительское соприкосновение с нею. Мы занимались с увлечением, ждали «часа музыки», учились активному ее восприятию, чему способствовали и игра, и рассказы нашего симпатичного педагога, имени и фамилии которой я, однако, сейчас уже не помню. Знаю, что такого рода занятия музыкой в те годы распространялись по школам Красного Петрограда и что много сил и времени ему отдали столь видные музыканты, как В. Каратыгин, П. Петров-Бояринов, М. Миклашевский, А. Акименко, Н. Стрельников, Ю. Карнович и многие другие.

Школьником же довелось мне слушательски сблизиться с музыкой и в других, уже более торжественных условиях. И опять это было связано с новой культурно-просветительной работой советской школы. В первую годовщину Октября петроградские школьники организованными группами направились к Народном дворцу (так называли иногда Зимний). Школа за школой, класс за классом подходили они к Иорданскому подъезду, что на набережной Невы, поднимались по широкой мраморной лестнице, шли просторными коридорами со стройными колоннадами и лепными украшениями и далее — анфиладами торжественных зал.

В одном — раздавались подарки, на высоком помосте стояли люди в белых фартуках и человек во френче, отмечавший выдачу в какой-то большой тетради. Дети подходили гуськом, называя номер школы, класс, фамилию, и каждому вручался маленький пакет с карамелью, пара яблок и — невиданная по тем временам драгоценность — белая сайка.

А потом — в Георгиевском зале — начался концерт. На эстраде выстроился большой хоровой коллектив, человек около ста. А перед хором, спиной к слушателям, стоял невысокий, сутулый, совершенно седой человек. Казалось, что его энергичные, необыкновенно темпераментные жесты сами рождают музыку. Это был Трудовой Коммунальный хор, руководимый великим знатоком песенной культуры и замечательным организатором массового пения Александром Андреевичем Архангельским.

Названия исполнявшихся произведений сейчас привести по памяти я уже не могу лишь за немногими исключениями. Вспоминаются мелодические контуры хора Гречанинова «За реченькой яр-хмель», общий колорит «Татарского полона» Римского-Корсакова, размах и стихийная сила «Эй, ухнем!». Дальше нить теряется. Но общее впечатление от этого первого услышанного мною хорового концерта до сих пор еще живет в моей слуховой памяти.

В те же годы и там же — в громадных залах Зимнего дворца, Георгиевском и Николаевском, — я слушал другой замечательный профессиональный русский хоровой коллектив — Народную хоровую академию, в которую была преобразована бывшая Придворная певческая капелла. Во главе ее стоял волевой и деятельный музыкант — Михаил Георгиевич Климов, с которым несколько лет спустя у меня установились добрые отношения.

_________

Настоящий очерк представляет собой фрагмент из мемуаров. В полном виде они предназначены для публикации в сборнике «Музыкальное наследство», осуществляемой издательством «Музыка».

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Памятники жертвам фашизма в Равенсбрюке (установлен в Париже) и Маутхаузене

В. Богданов-Березовский

ЮНОСТЬ НОВОЙ КУЛЬТУРЫ

Содержание