Выпуск № 11 (348) | 1967 - страница 10

только в обществе, где миллионные массы получили возможность ощутить силу художественного творчества, то есть ощутить, что оно способно выполнять «человековедческие» функции. Вот высокая мера доверия, которой наградил нас народ. Но ничто в мире не налагает, вероятно, на нас большей ответственности, чем такое доверие. И мы должны всегда очень придирчивым глазом осматривать свои «владения». Особенно придирчивым в дни юбилеев и празднеств, отмечать которые лучше всего так, как учил нас В. И. Ленин, — сосредоточивая внимание на главных вопросах, на нерешенных задачах.

...Прибедняться не надо. У нас создано очень много хорошего, и во всех жанрах — в симфоническом не меньше, чем в песенном, в камерных и инструментальных не меньше, чем в вокально-хоровых или театральных (опера, балет). В гармоничности развития советской музыки — ее сила.

Выделяю эту мысль потому, что в результате прошлых ошибок в оценке отдельных произведений и творчества в целом нескольких крупнейших советских композиторов у некоторой части аудитории сложилось впечатление, будто успехи советской музыки заключаются преимущественно в песенном жанре. Действительно, советская песня добилась огромных успехов, международного признания. Но не нужно противопоставлять ее другим жанрам.

Сейчас, к счастью, время таких оценок далеко позади, а ошибки вскрыты и исправлены. Надо, однако, помнить, что предрассудки, ложные убеждения очень живучи и способны долгое время отравлять сознание людей. Поэтому настаиваю на мысли, что успехи у нас достигнуты во всех жанрах. Но и... нет пока у нас обилия талантливых сочинений, тоже во всех жанрах — от песни до оперы. Во всяком случае, «голод» по хорошей музыке далеко не утолен. И тут я позволю себе «поворчать»...

К сожалению, у некоторых людей, которые по своему положению обязаны содействовать развитию нашего искусства, произошло то, что я называю «утерять аршин». Приходишь в такое учреждение, показываешь сочинение и — иногда — определенного суждения не дождешься: все «вокруг да около», с оглядкой...

Что я разумею под «аршином»? Когда настоящие музыканты встречаются друг с другом, они в общем оказываются единодушными в определении того, что хорошо, а что — плохо. И это неудивительно. У нас есть с чем сравнивать наше творчество — с тем, что написано до тебя, с тем хорошим, что написано твоим окружением (твоими современниками), с тем хорошим, наконец, что написано самим тобой. Эта «триединая формула», на мой взгляд, и есть практически тот «аршин», которым мы должны мерить новые произведения, новые стили, новые манеры и т. д.

Если бы меня попросили назвать три составные части «аршина», я бы сказал так: то, что написано до нас, — это классика, русская и западная; высший уровень нашего окружения — современников — это Прокофьев и Шостакович, Стравинский, Мясковский. Ну а уж своему творчеству каждый сам судья.

Но пусть и на этот раз меня постараются понять правильно и не упрекнут в метафизичности критериев. Дело в том, что «аршин» не застывшее понятие. Он не стоит на месте. Он находится в постоянном движении, в развитии, в непрерывном обновлении. Он меняется вместе со временем, вместе с жизнью искусства, а в нем тоже происходят перемены: что-то уходит в прошлое, становится классикой, что-то новое начинает определять лицо современности, что-то переоценивается и т. д. У нас же «теряют аршин» часто именно потому, что все новое измеряют старыми мерками, а живая практика искусства не желает с этим мириться и мстит за себя.

Бывает и иначе. Из трех составных частей «аршина» оставляют только одну — личное творчество, и в эту субъективную мерку пытаются загнать все многообразие творчества наших дней.

В этой связи хочу сказать о взаимоотношениях композиторов разных поколений.

Надо стараться не отставать от молодежи, быть в курсе ее исканий, ее на-

ходок и стремиться двигаться вместе с нею. Ведь согласно «аршину» молодежь — часть твоего окружения.

В той же степени справедливо и другое. Молодежи надо стремиться «догнать и перегнать» старшее поколение. Например, пусть те, кто слишком уверен в себе и видит себя сегодня идущим «впереди прогресса», «догонят» хотя бы по жанровым масштабам Прокофьева или Шостаковича в соответствующие годы их молодости. Чтобы были у них, допустим, к 25-26 годам и песни, и романсы, и оперы, и концерты, и симфонии и т. д. и т. п. Много ли таких авторов наберется?

Мне кажется (я не раз говорил об этом), что единственно верный принцип нашего развития — «диффузия» — взаимный обмен творческим опытом, усвоение всего лучшего, что создается композиторами, независимо от их возраста, стилистических симпатий и антипатий, личных вкусов. Словом, взаимная учеба, взаимное влияние... И вообще я убежден: художник, который думает, что он не может ничему научиться у того, кто сегодня еще не достиг признания, или у человека менее опытного, — такой художник не умен и многого не достигнет, как бы высоко ни был одарен он от природы...

Надо уметь не только слушать и вслушиваться, но и слышать и вовремя услыхать... Лишь в таком случае ты и «сохранишь аршин», и со всей честностью настоящего художника будешь измерять им и свое творчество, и творчество коллег...

∗

В заключение — «немножко гневно».

С гордостью говорю: Московская консерватория — лучшая в мире. Я берусь это утверждать, ибо, во-первых, знаю характер и постановку музыкального образования в консерваториях Парижа и Вены, в Лондонской Королевской академии, в прославленной «Санта Чечилии». Знаю и поэтому могу сравнивать. Во-вторых: 40 лет тому назад на первом конкурсе пианистов в Варшаве первое место занял выдающийся музыкант, художник большого таланта и большой души Лев Оборин, чье исполнительское искусство внесло свои, новые черты в развитие советского пианизма. И на протяжении всех этих сорока лет наши воспитанники неизменно завоевывают лавры победителей. Какие бы недостатки мы ни находили в своей работе (а это очень хорошо, что мы их видим, это признак духовного здоровья нашей исполнительской педагогики), успехи очевидны, неоспоримы.

Но чем можно объяснить и оправдать, что у нас по сути почти никогда не обсуждают, не изучают, не утверждают опыт формирования советской школы композиции, давшей миру за истекшие десятилетия несколько поколений мастеров, прославивших искусство своей Родины, внесших неповторимый вклад в сокровищницу мирового искусства?

А ведь преподавание сочинения — особая дисциплина. То, что вложил педагог-композитор в сочинения своего студента, навсегда потеряно для него. Он уже никогда не воспользуется этими идеями в своем творчестве. Поэтому я глубоко убежден: ни в одной другой области педагогики учитель не отдает ученику больше, чем отдаем мы, композиторы, своим питомцам — будущим композиторам. Мы отдаем им не только сумму знаний, но часть самих себя, часть своей фантазии, своего воображения, своей души. Мы делимся с ними своей творческой рудой. И подчас не только ею, но и теми «граммами добычи», о которых писал Маяковский. Мы опустошаем себя... И в наших учениках — без преувеличения — часть наших личных богатств. Но мы о ней не жалеем. Наоборот, чем больше вкладываем мы в студента, тем больше гордимся его успехами.

Я хочу сказать и о том, что давно пора обобщить принципы советской композиторской школы, воздать должное ее творцам — Н. Я. Мясковскому, Р. М. Глиэру, А. Н. Александрову, М. О. Штейнбергу, В. В. Щербачеву, П. Б. Рязанову, В. Я. Шебалину, композиторам, готовящим кадры нашего многонационального искусства. Все это требует, конечно, специального исследования.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание