Выпуск № 11 (348) | 1967 - страница 17

Армия (как это соответствовало всей обстановке того, далекого уже времени!). Собирая многочисленные хоровые коллективы, участвуя в их деятельности, постигал я смысл самого понятия — творчество. В мельчайших бытовых деталях довелось мне познать жизнь народной музыки, и в этой жизни я не был гостем. Смею надеяться, что и она одарила меня в моих сочинениях. Наше кровное с ней родство не ослабло и в годы учения, в годы, когда заветная моя мечта — стать музыкантом, композитором — начала осуществляться. Ректор Тифлисской консерватории Д. Аракишвили всячески поощрял интерес студенчества к народному творчеству. С фонографом на спине по кривым горным дорогам исходил я вдоль и поперек всю Грузию, каждый раз возвращаясь в консерваторию с обильной «добычей» — ценным научным материалом. Это были удивительные походы! Есть в Грузии высокогорные селения, отрезанные подчас на восемь-девять месяцев от внешнего мира. Мы забирались и туда.

Обычно мы искали дома старейших жителей. Белобородые «отцы» внимательно разглядывали консерваторскую молодежь, с изумлением взирали на наш странный звукозаписывающий аппарат, а мы ждали до вечера, когда, закончив работу, собирались исполнители, порой до нескольких десятков человек. Темпераментно посовещавшись, они устраивали маленькую репетицию, затем мы включали фонограф, и — звучали несравненные грузинские полифонические хоры. Как их описать! Какими словами передать строгость и чистоту, особую благородную сдержанность — то внутреннее напряжение, когда внешне простое соединение голосов поражает поистине титанической мощью! Как выразить их неизменную духовную «вознесенность», способную потрясти человеческое сердце! И их разнообразие, ибо не было уголка, где мы ни записали бы нечто совершенно новое, свойственное лишь данной местности. А ведь подобных уголков в Грузии великое множество! И творчество народное оказывалось словно огромным калейдоскопом — так многолико было оно и так цельно. Поражались мы и сложности слышанного. Кому из профессионалов под силу было тогда такое мелодическое, гармоническое, фактурное богатство, такая красота! Мне думается, много веков назад, в золотые дни расцвета древнегрузинского государства, эти творения создавали известные мастера. Но их имена не дошли до нас. Народ подхватил это искусство и пронес сквозь века, обогащая его, вливая в него новые животворные соки. Что может быть прекрасней такой жизни народной музыки — надежнейшего залога ее бессмертия!..

Но вот стадия первоначального изучения материала позади. Теперь главное слово — за композитором-профессионалом. Мы стояли перед труднейшей задачей: как переплавить одну драгоценность в другую на основе приобретенной богатой композиторской техники — техники мышления и техники создания музыкальных образов? И иногда нас постигала настоящая творческая удача — возникало оригинальное произведение, глубоко коренящееся в народных традициях...

На перекрестке дорог стояли мы, как стоял в ту пору каждый молодой советский художник. И распутье наше было таким сложным и разветвленным, что оставляло нам куда большую свободу выбора тем, мыслей и живых образов современности, нежели придорожные каменные письмена — древним витязям. Какой дорогой идти?.. Решить это помогали учителя.

Особенно дорог мне Михаил Михайлович Багриновский. Неутомимый труженик, он прививал нам умение искать и находить новое, постоянно стимулировал творческую фантазию. Необычайно, до мнительности, требовательный к себе и учащимся, он, тем не менее, отдавал должное и с уважением относился к любым принципиальным творческим убеждениям, даже если они не совпадали с его собственными. Но при этом всегда предпочитал музыку, напоенную искренним чувством, несущую в себе подлинную эмоциональность, словом — музыку как обитель души человеческой. Таким было и отношение его к народному творчеству — новаторским и бережным одновременно. Эту любовь М. Багриновский сумел привить всем своим многочисленным ученикам. И моя природная, естественная привязанность к строгому и терпкому мелосу стала осознанным, проверенным чувством.

Тепло вспоминаю я и другого моего учителя — Владимира Владимировича Щербачева. Как всякий настоящий педагог, он пускал, казалось бы, воспитанника «на волю волн». На самом же деле он внимательно присматривался к каждому его шагу и почти всегда находил к нему особый «ключик». Выявить творческую индивидуальность студента было для него задачей номер один. Обрести ее мне помогли не только мои реальные наставники, но и мой несравненный духовный учитель — Мусоргский. Его гениальные творения открыли мне простые и великие истины: мало любить народное искусство — надо глубоко изучить его, мало изучить его — надо вжиться в него настолько, чтобы его язык стал твоим родным языком. Но и этого мало — надо навеки связать свою судьбу с судьбой народа, понять каждый день его жизни — и прошлой, и настоящей, пророчески видеть его грядущее, в совершенстве постигнуть психологию простого человека. Тогда и он щедро доверит тебе душу.

Мусоргский был и остается для меня недосягаемым идеалом. Как зорко сумел раглядеть он в многоликом образе будущего властелина земли русской — народа — бунтарский революционный дух! С какой потрясающей силой убеждения, какими яркими, сочными, воистину грозными мазками запечатлел он его жизнь, его пробуждение от векового сна! Великим русским человеком в музыке, русской личностью в искусстве видится мне Мусоргский. По сей день живет во мне восхищение и благодарность к этому гениальному неповторимому художнику.

Активное духовное общение с другими национальными культурами — закавказской и русской в первую очередь — сказывалось не только в сфере личных симпатий, вкусового предпочтения: оно имело далеко идущие объективные художественные последствия. Часть нашей молодежи училась в Ленинграде и Москве. В Тбилиси преподавали Ипполитов-Иванов, Багриновский, Щербачев и другие. У нас звучали лучшие оркестры того времени под управлением знаменитых европейских дирижеров, давали концерты гастролеры с мировыми именами. В результате строители молодой грузинской музыкальной культуры были приобщены ко многим выдающимся художественным явлениям. Помню, например, увлечение «симфоническими кумирами» — Вагнером, Чайковским, Малером, Р. Штраусом, Респиги и другими.

Словом, мы, в то время молодые композиторы, имели богатый слуховой опыт, стремились вооружиться премудростями профессионального письма. Но, постигая теоретические основы композиции, мы стремились также развить национальные истоки искусства — понимаемые широко, без какой бы то ни было «пограничной замкнутости». В любом жанре, исконно присущем данной культуре или органично привитом ей, изливать свои чувства и мысли на родном своем языке — таково мое понимание национального своеобразия.

Помню замысел и осуществление симфонических поэм «Звиадаури» и «Миндиа». Была задача написать симфонические полотна. Было художественное задание — воплотить в крупных жанрах замечательные поэмы Важа Пшавела. Была большая этическая идея, привлекающая меня и до сих пор, — дружба, побеждающая смерть, противостоящая многовековой кровавой распре грузинских и соседних племен. Было, наконец, современное, жизнеутверждающее понимание поэтического замысла, обусловившее трактовку тем. Всему этому в совокупности обязан я своими поэмами.

Стоит ли говорить, с какой огромной радостью заканчиваю я свою Четвертую симфонию, посвященную славному пятидесятилетию. С большой ответственностью ожидаю я и постановку своей третьей оперы «Вдова солдата».

Прошло время... И вот он, сегодняшний день музыкальной Грузии. Десятки талантливых композиторов, множество новых жанров. Последнее, кстати, крайне существенно. Песенно-танцевальная стихия — основа основ грузинской музыки. Естественно, что на этой благодатной почве пышным цветом расцвела национальная грузинская опера. «Абесалом и Этери» 3. Палиашвили — непревзойденная вершина нашей оперной классики. Традиции, заложенные Палиашвили, живут и развиваются в творчестве современных авторов. Двадцать пять оперных полотен и с десяток ярких балетов создали они. И сегодня мы приходим

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание