Выпуск № 11 (348) | 1967 - страница 33

Климов — один из первостроителей и энтузиастов новой художественной культуры. Хормейстер, дирижер, педагог, организатор, руководитель крупных художественных учреждений, один из создателей оперной студии Ленинградской консерватории, директор капеллы и филармонии. Он был превосходным исполнителем первых советских песен, кантат и ораторий, неутомимым пропагандистом хоровой классики от Палестрины и Орландо ди Лассо до Генделя и Баха, от Бетховена и Шумана до Глинки, Чайковского и Рахманинова, смелым разведчиком нового: под его руководством впервые в нашей стране прозвучали хоровые партитуры Стравинского («Свадебка», «Царь Эдип») и Онеггера («Царь Давид», «Юдифь»).

В тот день, когда я впервые увидел его, он вышел на эстраду спокойно, не спеша и дал интонационную настройку хору совсем тихим, но очень четким и ясным звуком, пропущенным сквозь чуть приоткрытые губы. И в зале, до этого шумном, полном возбужденной детворы, мгновенно стихло. Тогда, подняв голову, он обвел хористов призывным хозяйским взором (в ту пору хор академии состоял из одних мужских голосов, дополненных альтами и дискантами мальчиков) и властно, повелительно вытянул руки. Перед ним не было ни пульта, ни партитуры.

Движения его были сдержанны, но ни на миг не теряли волевого характера, отчетливо предуказывая все ритмические и динамические детали. И чувствовалось: артисты хора ловят, читают их, послушно следуют предлагаемой дирижером фразировке, точно придерживаются соотношений оттенков.

Эти первые концерты — начало коренной перестройки всей деятельности бывшего придворного хора — являлись одним из самых ярких проявлений «раскрепощения» музыки, осуществленного революцией. И если в массовых празднествах, в широких масштабах проводившихся в Красном Петрограде (мы, школьники, тоже принимали в них самое активное участие), музыка вышла на улицу, чтобы стать органической частью величественной симфонии всенародного торжества, то и сам народ порывисто устремился к музыкальному искусству, наполнив театральные и концертные залы.

Мы видели это воочию на спектаклях Мариинского театра. Совсем недавно, еще вчера, самый привилегированный, он теперь превратился в народный. Зал заполняли красноармейцы, краснофлотцы, рабочие, служащие, учащиеся. Профсоюзы и отдельные предприятия организовывали культпоходы. За один сезон 1918/19 года петроградскими государственными театрами было дано семьдесят пять бесплатных представлений — «целевых спектаклей» (тогда родилось это выражение).

Я хорошо помню один из таких утренников для детей. Шла опера «Руслан и Людмила». Все было необычно в этот день в театре. В момент, когда распахнулись двери в зрительный зал, к полнейшему замешательству капельдинеров, еще облаченных в ливреи, совсех сторон его наводнила веселая детвора, кинувшаяся занимать голубые бархатные кресла — кто какое успеет. Листовки с аннотациями об опере и ее авторе забелели в руках маленьких посетителей. А перед спектаклем прозвучала темпераментная и умная речь, заставившая умолкнуть шушукания и движение в зале. Ее произнес вышедший на авансцену человек среднего роста, с усами и короткой бородкой, в пенсне, похожий на учителя. Он расхаживал вдоль рампы, останавливался, то закладывая руки в карманы, то вскидывая одну из них вверх или вперед в броском и выразительном поясняющем жесте.

Был это первый советский народный комиссар по просвещению Анатолий Васильевич Луначарский, зажигавший огнем энтузиазма всех, кто с ним соприкасался. В тот день он страстно говорил о волшебной силе искусства, о Пушкине и его былинной поэме, о Глинке и красоте его музыки.

И после его речи как-то легко слушалась музыка, заинтересованно воспринимался спектакль...

Нас восхищал и увлекал мужественный русский богатырь Руслан — П. Андреев. Мы любовались милой простотой и душевностью Людмилы — А. Кобзаревой. Цепенели от удивления перед причудливым старцем Финном — И. Ершовым. И конечно, в восторг привели нас и фантастическая голова с таинственно звучащими откуда-то изнутри голосами, и пышное шествие Черномора, перед которым, подобно некоему драгоценному шлейфу, простиралась огромной длины борода, благоговейно поддерживаемая арапчатами.

...И еще одно, может быть, самое сильное и самое свежее из музыкальных впечатлений тех лет — повсеместное пение, жизнерадостные, уверенные, полные молодого задора голоса, звучащие и на открытом воздухе, и в закрытых помещениях — в клубах, заводских цехах, студенческих общежитиях. Весь город пел. Пела страна, пел народ.

И вот в этой связи один маленький эпизод.

В 1919 году, в период подготовки к поступлению в консерваторию, я получил от

педагога, занимавшегося со мною, записку к заведующему музыкальной секцией Культотдела Петроградского военного округа товарищу Турину с просьбой поручить мне хоровой кружок в какой-нибудь армейской части.

Ранним зимним вечером пришел я в большой, почти пустой и холодный особняк на набережной Невы. Пройдя анфиладой нежилых, когда-то, по-видимому, богато обставленных комнат и не встретив решительно никого, я остановился перед высокой дубовой дверью, из-за которой доносились оживленные мужские голоса. Приоткрыв дверь, я увидел причудливую картину.

Возле огромного ярко пылающего камина в небрежной позе, вытянув ноги к огню, в кожаном кресле сидел молодой военный. На нем был китель, кавалерийское галифе, краги. Похоже, что это был офицер из выпускников военных лет, после революции перешедший на сторону Советской власти. Возле молодого командира непринужденно и дружелюбно толпились красноармейцы, молодые и пожилые, с обветренными лицами. По-видимому, только что завершился какой-то веселый рассказ или анекдот. Звучал смех. На лицах виднелись улыбки.

Никто не обратил ни малейшего внимания на нерешительно вошедшего юношу в штатском, и мне не без труда удалось протиснуться к командиру. Я протянул ему записку. Молодой человек пробежал ее глазами, мельком взглянул на меня и негромко сказал:

— Иванов! Проведи товарища в клуб к роялю и созови людей. Будет урок пения.

Столь неожиданно проявленная оперативность повергла меня в растерянность. Никаких предварительных переговоров, никакого задания! С чего же начинать? Как приступить к делу?

Ивановым оказался высокий плечистый армеец почти вдвое старше меня с грубоватым лицом, густыми усами и простым деревенским говором — настоящий крестьянин-бедняк в солдатском обмундировании.

— Пойдем до клуба, — добродушно предложил он и, не дожидаясь ответа, двинулся к двери.

Мы пришли в большой белый зал. Над возвышением наскоро сколоченной эстрады с кумачового полотнища на меня смотрели слова: «Мы наш, мы новый мир построим!»

— Вот тебе и начало. И еще какое! — ободряюще сказал я себе и, взойдя на эстраду, стал пробовать клавиши рояля, пока мой спутник пошел созывать «учащихся». Кабинетный «Блютнер» по механике и по голосу был великолепен. Но несколько клавиш совсем не откликалось, а некоторые, откликаясь, фальшивили и дребезжали. Обе педали отсутствовали.

Тем временем вокруг рояля собралось десятка три красноармейцев. Некоторые недоуменно посматривали в мою сторону: при своих шестнадцати годах я выглядел никак не старше четырнадцати. Другие были настроены юмористически и перекидывались шутками. Нужная для начала занятий атмосфера внимания и сосредоточенности не водворялась.

— Тихо, ребята, — выручая меня, возвысил голос Иванов. — Начинаем урок музыки! Даешь культуру!

Под приглушенный смешок стоящих сзади, при ободряющих взглядах тех, что были поближе, я стал расспрашивать — кому какие песни знакомы, какие нравятся, попробовал голоса, чтобы разделить будущий хор на группы. И здесь дело не обошлось без шуток и даже хохота.

Когда несколько освоились, я заговорил о музыке, об ее свойстве сплачивать, объединять людей в едином настроении и чувстве, о роли подпольной песни в революционной борьбе народа и, указав на слова висящего над помостом плаката, предложил спеть «Интернационал». Все единодушно поддержали предложение. И начали. Сначала нестройно. Кое-кто фальшивил, нарушая интонацию, и тут же, смущаясь, замолкал. Кое-кто сбивался с ритма. Но несколько красивых и уверенных голосов в четком маршевом ритме, в неспешном торжественном темпе вели за собой мелодию, поддерживаемые моим фортепианным сопровождением.

— Ладно идет! — довольным голосом крикнул Иванов, видимо и желающий и не решающийся примкнуть к поющим.

После «Интернационала» спели «Рабочую Марсельезу» («Отречемся от старого мира!»), потом «Дубинушку». Затем я прервал музицирование, несмотря на явно нараставшее увлечение своих новоявленных учеников, и попытался преподать им самые элементарные сведения по теории. Не всем это пришлось по душе. Когда я, ударяя по отдельным клавишам, называл ноты и разъяснял простейшие формы метрической группировки, на некоторых лицах появилось выражение скуки, в задних рядах завязались короткие разговоры шепотком. Зато энтузиасты теснее обступили меня, наклонялись над клавиатурой. Я уступил им место.

— Ми, фа, соль... Ловко! — радуясь отклику клавиши на нажатие ее мозолистым не-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание