Выпуск № 11 (348) | 1967 - страница 31

известна в двух вариантах: "Катарина" и "Дует ветер". Второй вариант представляет собой партизанский гимн итальянских патриотов, боровшихся против фашизма. "Катюшу" поют также французы... американские негры»¹.

«Священная война» Александра Васильевича Александрова (1941). Текст Лебедева-Кумача был опубликован в «Правде» на второй день войны, и уже через сутки прозвучала эта песня-призыв, символизирующая несокрушимую волю народа, его уверенность в грядущей победе.

Вспомним, как описывает К. Федин в романе «Костер» ее первое исполнение Краснознаменным ансамблем под управлением автора. Белорусский вокзал. «Симфония ухода на фронт»: последние приветы, плач, ободряющие напутствия, воинские команды. И вдруг, пробиваясь сквозь все это, возникла и начала расти песня. И бойцы в многочисленных залах ожидания, на платформах, еще не зная мелодии, не различая слов, выше поднимали головы, стараясь прислушаться и понять — что же за сила заключена в чеканных звуках хора.

«Священная война» потрясла народную душу. Заслышав ее кованый, шаг, люди, где бы они ни были, приободрялись, сердца их наполнялись решимостью, начинали биться в унисон. Святое воинское братство, жизненная необходимость победить, несмотря ни на что, — в ней было все, в чем нуждались мы больше, чем в хлебе...

Песня не знает границ, ее никто не в силах «запретить», «конфисковать», «не пропустить». И расстрел ей не страшен. Ведь она — не просто ноты. Может быть, нигде это не чувствовалось с большей силой, чем во вражеском плену.

1942 год. Лагерь военнопленных. Здесь были музыканты-ополченцы из Москвы. Фашистам пришла в голову мысль организовать духовой оркестр: пусть, дескать, играют марш во время раздачи пищи. «Культура! Орднунг!» И мы играли наши советские песни — «Москву майскую», «Тачанку», «Спортивный марш», «Легко на сердце рт песни веселой», «От края и до края», «Все выше» и другие. Немцы были довольны: «Хорошо играют!» Трудно объяснить, почему никто из них не понимал колоссального психологического эффекта происходящего. Быть может, не зная текста, они полагали, что сами по себе мелодии не способны вызвать никаких политических ассоциаций: только «Песня о Родине» и «Священная война» решительно запрещались. Как бы то ни было, во весь голос звучали в ненавистном плену русские советские песни! И надо было видеть, как в изумлении останавливались замученные, голодные, оборванные люди. Как невольно улыбались они, вслушиваясь в родную, до боли знакомую мелодию — весточку настоящей человеческой жизни, — в непроизносимый, но памятный навечно текст:

...Москва моя! Никем не победимая!
...Три танкиста, три веселых друга,
Экипаж машины боевой!
...И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот... никогда и нигде не пропадет!

«Здесь услышать такую музыку? Возможно ли это?» — думали пленные.

— А что вы играете? — спрашивал нас обер-фельдфебель, «гроза» лагеря, способный убить человека за малейшую провинность.

— Мы играем марши и песни, которые обычно поют наши люди! — отвечал дирижер, трубач Костя Серостанов, Константин Яковлевич Серостанов — до войны лауреат конкурса исполнителей, солист Большого симфонического оркестра Радиокомитета под управлением Голованова, после войны — солист оркестра Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, ныне — пенсионер, руководитель самодеятельного духового оркестра в Москве...

— На фронте, в ополчении я был военно-необученный, — говорил Костя. — В детстве был воспитанником полкового оркестра, потом учился в консерватории... Меня Родина научила музыке...

Однажды фашисты решили направить Серостанова на какие-то «курсы» в Берлин. Из беды его выручили наши врачи. У Кости внезапно обнаружился «туберкулез», и его срочно... перевели в лазарет. Там он переждал опасный момент, а потом снова руководил лагерным оркестром.

И опять фашисты были довольны; видимо, им казалось, что родные напевы способствуют нашему «нормальному самочувствию». И они действительно способствовали абсолютно нормальной для советского человека ненависти к фашистам, вере в избавление!

Это было летом 1942 года, а в 1943 году, после разгрома под Сталинградом, фашисты поняли, что победить советский народ вряд ли удастся. Надо было менять тактику. И в лагерях появились «пропагандисты», изменники-власовцы, одетые в немецкую форму. Стало труднее исполнять песни в открытую,

_________

¹ Цит. по антологии (вып. 2, стр. 184).

«в лоб», — «Авиамарш», «Москву майскую», «Три танкиста» мы уже не играли. Нам тоже пришлось изменить тактику сопротивления.

Иногда враги хватались за «тонкую», как им казалось, идеологическую «обработку» наших песен. Так, изо дня в день передавали они по своему радио одну довольно известную песню И. Дзержинского из оперы «Тихий Дон». Передавали со словами. С чего бы это? А с того, что в тексте есть такая строчка: «Не австриец наш враг и не немец». Вон куда повернула хорошую советскую песню фашистская пропаганда. Действие оперы «Тихий Дон» происходит, как известно, в 1917 году, накануне Октябрьской революции. Текст показался фашистам «подходящим» и в «новой ситуации». Однако эта уловка ни малейшего успеха, конечно, не имела.

Или другой пример. Власовцы хотели приспособить к своим гнусным целям лихую «Тачанку», направить ее против нас. Они пытались вместо слов «комсомольская», «конармейская» и «о буденновской тачанке» придумать другие, якобы беспартийные слова — «о маневренной тачанке». Однако и эта попытка провалилась: из песни слова не выкинешь! И подлинный текст возникал помимо их воли, сам собой в сознании слушателей. Не сдалась врагу советская «Тачанка»!

Характерно, наконец, что фашисты поощряли распространение стихов К. Симонова «Жди меня» — прекрасных, превосходных, очень нужных Родине. Видимо, враги хотели «сыграть» на сильном лирическом чувстве, выраженном в этих стихах; внушить нам, что и их тоже ждут, и они вернутся «всем смертям назло». Нет, такой поворот дела нас никак не устраивал: мы твердо знали, что не дождутся их дома!..

Запрещая «Песню о Родине», фашисты говорили:

— «Я другой такой страны не знаю...» Как так «не знаю»? «Германия превыше всего» — вот что надо петь!

— Мы не знаем этой музыки, — неизменно отвечал Костя.

Но мы играли песню немца Эйслера «Заводы, вставайте!» и некоторые другие антифашистские зарубежные песни. Однажды, когда Серостанов находился в лазарете, подойдя к двум рядам проволоки, отделявшей русских от соседнего барака пленных французов, он заговорил с одним из них. Но так как он не знал французского языка, а тот русского, разговор шел на... «музыкальном» языке:

— Я музыкант! Трубач! (объясняет жестами). Мы играем песни, марши. Например, вальс «Под крышами Парижа» (напевает).

— Это хорошо! (француз одобрительно улыбается).

— И «Марсельезу»!..

Француз оживляется, что-то напевает:

— Вот что вам надо сыграть!

— А что это?

— Де Голль! (То есть марш Сопротивления деголлевских войск).

— Один момент! Я сейчас запишу (мимика). Повторите! (Костя записывает мелодию). Готово!..

Француз рад. Костя тоже. И когда наш дирижер вернулся из этой своей «творческой командировки», оркестр разучил новый марш. Помню удивление и восторг пленных французов, впервые услышавших его в нашем исполнении, их бурные аплодисменты, счастливые лица. Немцы истолковали все это экспансивностью французов и прекрасной игрой. Но мы видели, как многие из слушателей поднимали кулаки. «Рот фронт!» — говорил этот жест.

Припоминаю и другой случай. Весной 1944 года в лагере появились многочисленные пленные итальянцы, повернувшие свое оружие против фашистов. Мы живо «откликнулись» на это событие, включили в свой репертуар популярные итальянские мелодии: «Вернись в Сорренто», «Скажите, девушки, подружке вашей» и другие, чтобы выразить свою солидарность и дружбу с новыми собратьями...

В 1943–1944 годах стали до нас доходить новые песни. Для этого не нужны были ни ноты, ни напечатанные тексты. Люди помнили их наизусть, хранили как самое заветное, и при обыске фашисты были здесь бессильны. И вот попавший в наш лагерь Георгий Веревкин напевает «Землянку» Листова — Суркова:

...До тебя мне дойти нелегко,
а до смерти четыре шага...

Глубоко правдивые слова, так близкие нам и всем, кого коснулось обжигающее дыхание войны.

По спетой мелодии легко воссоздать партитуру, и наш оркестр уже играет и «Землянку», и «Офицерский вальс», и «Темную ночь», и «На позиции девушка провожала бойца», и многое другое... Мы не знали имен авторов, да это и не было важно! Песня долетала до нас как вольная птица, на крыльях народной памяти. И действительно жить помогала! «До тебя мне дойти нелегко», — а так хочется дойти! И Юрий Яснов, участник нашего ансамбля, решается бежать. Он преодолевает сотни километров невероятно трудного пути. Но его выслеживают, и он убит — застрелен где-то возле Гродно...

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание