Issue № 10 (431) | 1974 - страница 10

Речь идет, понятно, не о том, чтобы превзойти Баха (которого «вклеивают» чаще всего). Речь идет о том, что чужестильное должно играть важную, яркую, но не доминирующую роль в воплощении музыкальной идеи. Цитата призвана оттенять собственно авторский материал (резко противополагаясь ему, сталкиваясь с ним, накладываясь на него), но не наоборот. Иначе возникают невыгодные для автора выводы или даже рассуждения о том, нет ли здесь момента спекуляции классикой.

Итак, сопоставляться должно драматургически сопоставимое (в данном контексте). В симфонии Шнитке сложность обращения с иностильным материалом возрастает из-за сверхпопулярности цитат и разгадываемости стилизаций даже слушателем-непрофессионалом — музыка а lа Бах, например (так стилизован рефрен второй части), звучит в кино, на радио и телевидении почти так же часто, как и сам Бах. Есть ли в симфонии нечто сопоставимое с цитируемыми великими образцами? На мой взгляд, безусловно есть. Назовем, прежде всего, постепенно развертывающуюся, этически строгую музыку третьей части или «белоклавишный» эпизод финала, напоминающий по смыслу мудрые прозрения симфонических эпилогов Шостаковича.

Вторая задача композитора, обращающегося к полистилистике, — превысить цитируемое не только весомостью собственного музыкального материала, но и драматургически концепционным решением. Шнитке подает цитаты очень выигрышно. Выпукло звучит, например, бетховенская тема в кульминационной зоне первой части. Вся вторая часть — эффектный полистилистический калейдоскоп. Серия коллажей с театральной наглядностью открывает финал. И все же основные драматургические акценты падают на «собственно Шнитке». Важнейшую нагрузку, на мой взгляд, несут уже упомянутые в этой связи эпизоды. Третья часть — не только «выход в личное», но и «выход в подлинное», трезвое осмысление сверкающей всеми красками действительности с главных позиций человека — с позиций его совести. Не менее важно и «предкодовое» местоположение диатонического финального эпизода — новая ступень нравственного очищения с просветляюще эпическим оттенком.

Еще одно качество музыки Шнитке обращает на себя особое внимание. Симфония — не цепь выразительных эпизодов, а сочинение, пронизанное подлинным током симфонизма. Здесь ясно ощущаются не только моменты экспонирования, но и развивающие, развертывающие мысль фрагменты. Казалось бы, это свойство, элементарно необходимое в данном жанре. Между тем у наших современников оно, во-первых, не так уж часто наблюдается, а, во-вторых, даже если и обнаруживается, то не всегда органично согласуется с используемой стилистикой. У Шнитке же элемент развития едва ли не важнее начального показа и всегда имеет точное устремление. (Помню, впервые я обратил на это внимание, слушая его Диалог для виолончели с камерным ансамблем на «Варшавской осени» 1967 года.)

Симфония Шнитке вызывает много раздумий. Что дают, например, музыке черты «инструментального театра»? Как бы ни относиться к этому в целом, надо признать, что в данном сочинении театрализация оказалась к месту, полностью согласуясь с общей музыкально-артистической атмосферой. К тому же игровые «вкрапления», находясь в неразрывной связи с собственно музыкой симфонии, как бы своеобразно комментируют партитуру. Без них не «сыграли» бы антифонные наложения аккордов медной группы pianissimo за сценой на тянущиеся звучности струнных.

По-моему, у Шнитке, отличное драматическое чутье. Но, как мне кажется, микродраматургия все же порой заслоняет для него макродраматургические задачи. Так, эпизод джазовой импровизации во второй части, сам по себе интересный и логично развертывающийся, принял на себя слишком большой «удар», затемнив перспективу целого. В результате возникла опасность своеобразного натурализма, избегнутая в других «вклейках».

Симфония Шнитке — сочинение, уже вызвавшее разноречия, «обреченное» на противоположные суждения. И, по-моему, это хорошо.

*

А. Курченко

Разумеется, одного прослушивания, притом, по словам автора, несовершенной записи, — мало, чтобы с уверенностью судить о таком сложном произведении, как Симфония А. Шнитке. Однако у первого впечатления есть и свои преимущества. Во-первых, свежесть и непосредственность восприятия. Во-вторых, скорее экстенсивный, нежели интенсивный характер, что позволяет, не отвлекаясь на детали (хотя, возможно, и не так полно и глубоко), охватить целое. Отчасти вследствие этих соображений я беру на себя сме-

лость высказать некоторые предварительные замечания о произведении.

Почти никого не оставившее равнодушным, оно вызвало, как известно, крайне противоположные мнения — от преувеличенно восторженных до резко отрицательных. Думается, Шнитке сознательно шел на такой эффект — подобно тому, как Мейерхольд в свое время считал успешным лишь те свои постановки, которые «раскалывали» зрительный зал на непримиримые лагери.

Особенность симфонии в том, что она направлена скорее не «от сердца к сердцу», а «от мысли к мысли». Главная идея произведения, захватывающая внимание, тревожащая ум и держащая слух в напряжении, очень актуальна. По-моему, эту идею можно сформулировать так: тревога за судьбу художественных ценностей в эпоху обилия информации и господства поп-культуры. Смысл определения композитором симфонии как «представления» заключается не в перемещениях оркестра и дирижера по сцене и не в коллажах, но в самой сущности его творческого мышления. В музыке действительно господствует «представление», а не «переживание». Шнитке как бы показывает нам тех обывателей, «потаповых» (если вспомнить один из персонажей 16-й страницы «Литературной газеты»), которым наплевать на Баха, Бетховена и Чайковского. Композитор с нескрываемой яростью и резкостью разоблачает свои «персонажи». В своей иронии он — последователь Стравинского, и подчас кажется, что эта симфония вышла из-под пера Стравинского, внезапно обратившегося к большой социально-этической теме...

Музыка написана смело, изобретательно, искренне; впечатляют железная логика автора и богатство его технического аппарата. Шнитке придерживается типичной для современного искусства синтетической манеры: в симфонии целый ряд коллажей, различимы моменты стилистического сходства с некоторыми образцами современного симфонизма как в драматургии, так и в тембровых деталях. Использование весьма разнородного музыкального материала (подчас «сырыми кусками»), равно как и стремление передать «звучание вселенной», в известной мере вызывает аналогии с Малером. И хотя в свое время Роллан критиковал Малера за «чрезмерную начитанность» и называл хотя и гениальным, но все же эклектиком, в наше время органичность малеровских концепций уже ни у кого не вызывает сомнений.

И симфония Шнитке также оставляет весьма органичное впечатление. В подходе к стилистически разнородному материалу ощутим единый принцип, который, по аналогии с Мейерхольдом (и Стравинским!), я назвал бы «парадоксальным». Поскольку музыка по-своему романтична, ибо ее корни — в славной эпохе борьбы с филистерами, в ней чрезвычайно ощутимы гротеск, сарказм, пародийность, ирония, юмор, просто озорство. Любая тема-коллаж (схематически) представлена как своего рода дробь с различными «числителями» и общим (парадоксальным) «знаменателем». Именно здесь вспоминается принцип парадоксального подхода к актерскому творчеству в режиссуре Мейерхольда.

Я бы даже рискнул назвать симфонию «парадоксом» или «сарказмом». Правомерны ли такие сочинения? Безусловно. Д. Писарев писал: «Где нет сарказмов, там нет надежды на обновление, там нет настоящей любви к человечеству». Сошлюсь хотя бы на начало главной партии первой части: могучий «бетховенский» унисон (октавы) — и немедленное его разрушение, растворение в звуковых кластерах. В «числитель» дроби у Шнитке попадают темы, на первый взгляд, не заслуживающие столь скромной участи, например главная партия финала Пятой Бетховена или популярный Похоронный марш Шопена. Думается, в данном случае композитор «развинчивает и развенчивает» официально-помпезные традиции их исполнительства. Вспомним, что при первом исполнении Пятой симфонии наполеоновские вояки, присутствующие в зале, не сговариваясь, встали, когда загремела эта тема. Так же и с Похоронным маршем Шопена, который соединен с другим маршем: к сожалению, он давно стал своего рода эмблемой халтурных духовых оркестров, где известен под «кодовым» наименованием «Из-за угла»...

Но особенно достается в симфонии различным «бодрячкам», в частности джазу, заполонившему в наши дни концертные залы, эфир, экран. Гигантской карикатурой кажется фигура «супермена-победителя джазового соревнования» (саксофон с октавным синтезатором во второй части) — кривляющегося, плотоядно урчащего, развязного...

Магистральная идея Шнитке для меня очевидна, и слушатель, мне кажется, без особого труда понимает ее, будучи захвачен смелостью, искренностью и взволнованностью композитора. Вместе с тем, заставляя (в соответствии со скрытой программой) услышать знакомые вещи как бы «с изнанки», эпатируя слуховые традиции, автор, на мой взгляд, не дает ясной и убедительной художественно-эстетической аргументации: во имя чего все это делается? Од-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

А. Курченко

Содержание