Выпуск № 10 (431) | 1974 - страница 12

ции. И демократизация системы музыкальной речи (надеюсь, меня не поймут так, будто я говорю об упрощении, примитивизации языка), и программный характер сочинения (хотя литературной программы в виде текста оно не имеет), и — самое главное — прямое обращение к важнейшим для советского художника темам современности, к обличению зла и воспеванию непреклонно самоотверженного человеческого духа (напомню, что среди примет века, взволновавших и вдохновивших его, автор в том же предисловии называет грандиозные социальные потрясения и прометеевскую дерзость научных и технических завоеваний человечества) — все это очень важные черты! Правда, для тех, кто помнит ораторию «Нагасаки», «Песни войны и мира», «Поэму о космосе», оперу «Одиннадцатая заповедь» и некоторые другие давние работы композитора, эти черты ни в коей мере не являются неожиданностью. Но в совокупности и на новом художественном уровне они, на мой взгляд, дали новое качество, приобрели определяющее, переломное значение.

При эпической широте, при лапидарной, фресковой манере изображения Шнитке тяготеет, однако, не к объективно повествовательному, а к психологическому типу освещения жизненных коллизий. Страстность, эмоциональная раскаленность мысли и захватывающая искренность высказывания придают симфонии очень личный, я бы сказал, исповедальный характер. Это симфония-исповедь. Если же продолжить мысль о сценическом, театральном начале сочинения, то его можно сравнить с психологической драмой. В этой драме образы действительности выступают перед нами в привычных, условных звуковых «масках» (темы-реминисценции, выполняющие роль своеобразных музыкальных эмблем, психологических «клише»); герой симфонии — с открытым лицом. И именно в высказываниях «от первого лица», в эпизодах, где мы слышим голос автора, сильно и глубоко ощущается позитивное, созидательное начало, противостоящее столь ярким и впечатляющим картинам хаоса и банальности, разрушения, миру мещанства, тупой злобы. В этом я ощущаю следование высокой гуманистической традиции симфонизма Д. Шостаковича, хотя никаких прямых интонационных или общестилистических соответствий здесь вроде бы и нет.

Арсенал средств, которыми пользуется композитор, как уже говорилось, чрезвычайно разнообразен. Быть может, важнейший, во всяком случае наиболее бросающийся в глаза прием, конечно, коллаж. Прием не нов, но в данном случае он служит одним из основных идейно-образных средств очень большого произведения. Наряду с этим, в симфонии широко используются принципы тонального письма (можно сказать, что ее главная тональность — до) и двенадцатитоновой техники, сонористические и алеаторические приемы, в конце финала параллельно с оркестром звучит фрагмент «Прощальной» симфонии Гайдна в магнитофонной записи и т. д. И все это соединено в сложном интонационном и стилевом синтезе. Ясно, что детальная эстетическая и технологическая оценка такой партитуры невозможна без тщательного ее анализа. Симфония Шнитке вновь ставит нас поэтому перед вопросом о состоянии нашей музыковедческой мысли, о подготовленности критики к разбору новейших художественных явлений, ее аналитико-технологической и идейно-эстетической оснащенности. К сожалению, мы почти не располагаем авторитетными, обстоятельными, научно достоверными работами, в которых давался бы глубокий диалектико-материалистический, марксистский анализ таких явлений (пуантилизм, сериальность, алеаторика, сонористика, «инструментальный театр», коллаж, электронная музыка, поп-музыка, даже атональность и политональность и многое другое), рассматривались бы перспективы использования новых средств в творчестве художников социалистического реализма. Здесь композиторы по-прежнему далеко опережают музыковедов, теория слишком отстает от передовой практики и насущных потребностей живого искусства, от потребности времени...

Как почти любая столь большая и принципиально новая работа, симфония Шнитке — я в этом убежден — не свободна от просчетов и недостатков. Лично мне представляются определенно затянутыми эпизод «соревнования» джазовой группы (на репетиции он прозвучал более ярко и компактно) и начало третьей части — великолепная музыка струнных. Недостатком кажется мне также перегруженность, перенасыщенность звучания многочисленных туттийных эпизодов. Но все это — частности.

Возможно, новые исполнения дадут пищу для новых критических замечаний, помогут глубже осознать содержательную ценность музыки. Пока же сочинение слышали в зале немногие музыканты, а трансляционная запись дает о нем очень неполное, одностороннее представление. Возможно, возникнет и новая, более широкая дискуссия. Хотелось бы, однако, чтобы эта дискуссия носила так-

же доброжелательный характер. С моей точки зрения, не могут принести пользы ни композитору, ни слушателям — отзывы, подобные, например, отзыву В. Блиновой. Симфония Альфреда Шнитке заставляет задумываться, вновь и вновь возвращаться к трудным и сложным вопросам бытия. В этом главная удача художника.

*

Ю. Корев

Симфонию Альфреда Шнитке я не видел — только слышал. Между тем, по свидетельству очевидцев горьковской премьеры, вне «зрительного ряда» сочинение это сильно проигрывает; значительно сильнее, нежели любое другое сочинение, с которым знакомишься не в концертном зале, а в магнитной записи. Так это или не так? На первый взгляд, постановка подобного вопроса с моей стороны может показаться риторичной и даже в чем-то некорректной: есть ли основания сомневаться в свидетельстве очевидцев? Ведь только тот, кто и слышал, и видел симфонию, имеет, казалось бы, право об этом судить.

Но я имел в виду другое: мой вопрос отнюдь не риторический и вовсе не ставит под сомнение чью-либо правдивость и компетентность. Дело в том, что независимо от того, кто, где и в каком «варианте» знакомился с симфонией, каждый находил возможность, как и обычно, достаточно четко и сразу после исполнения (или «не сразу, а подумав малость») определить свое к ней отношение — простое («за» или «против») или сложное, противоречивое... Стало быть, если следовать такой логике, то и я, и другие слушатели, хотя и «не посвященные в тайну» интерпретации в Горьком, все же не лишаются нравственного права высказать свое суждение о музыке как таковой, не претендуя, разумеется, на безошибочность этого суждения.

Хотелось бы еще оговорить следующее. Читатели, вероятно, могут прийти к выводу, что в целом в проведенном редакцией обсуждении преобладают положительные эмоциональные краски. «Нравится» — и вот уже симфония Шнитке оказывается в русле главных традиций советского симфонизма, вот уже она открывает новые пути развития нашего искусства. «Интонации сомнения» (тем более — отрицания) если и высказываются, то, в основном, по частным поводам...

И все же другое, критическое мнение также вполне отчетливо выражено в нашей публикации. Оно — и в высказываниях, звучавших в Московском Союзе композиторов, и в эстетических выкладках А. Курченко, весьма в целом содержательных, пусть спорных, и в размышлениях Б. Гецелева (при том, что, ставя перед собой те или иные вопросы, горьковский композитор отвечает на большинство из них положительно).

Конечно, подобных суждений-размышлений, суждений-раздумий могло быть значительно больше, и тогда наша беседа получилась бы в известном смысле намного плодотворнее.

Что же помешало добиться этого? Утрата традиций широких, «афишных» дискуссий в союзах композиторов? Боязнь обидеть автора и, к тому же, затруднить дальнейшую судьбу партитуры? Крайне ограниченное число людей, знающих материал? (На премьере, естественно, было немного московских музыкантов, а запись до сих пор сравнительно малодоступна.)

Вероятно, и то, и другое, и третье, и что-то еще... Но главное не в этом. Главное в том, что все мы, невзирая на личные склонности, симпатии и антипатии, с глубоким уважением и доверием относимся к творчеству Альфреда Шнитке и к нему лично, видим в нем музыканта честного и чистого, искренне стремящегося внести свой вклад в наше искусство, вклад добрый и гуманистический.

Такое доверие к художнику, безусловно талантливому, убежденному, невольно побуждает каждого, кто собирается взять слово, словно усомниться в самом себе: ведь так легко ошибиться в оценке современника, создающего нечто новое, и как по-человечески трудно потом бывает, когда убеждаешься в своей ошибке...

На симфонию Шнитке мне до сих пор трудно взглянуть как бы со стороны и дать себе отчет в объективных творческих завоеваниях автора. Все же попытаюсь. И начну с того, что весь замысел симфонии, безусловно, претендует на значительный масштаб обобщения, на создание содержательных художественных образов, на художественную концепцию, почти глобальную по охвату явлений действительности. Об этом сам автор говорил, но, понятно, важнее, что он это написал: намерения композитора, безусловно, отразились в партитуре. Так что и в самом деле можно сказать: произведение задумано в традициях советской симфонической школы, с характерными для нее крупномасштабностью, чувством социального, широтой гуманитарного кругозора.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Ю. Корев

Содержание