Выпуск № 2 (471) | 1978 - страница 69

В № 9 журнала «Советская музыка» за 1977 год опубликовано письмо в редакцию, касающееся моей статьи «Повшть о niHil мусикшськом» — видатна пам'ятка вотизняно! музично-естетично! думки (середина XVII стол1ття)». Оставляя пока в стороне наш давнишний научный спор с авторами письма, я выражаю протест против примененных здесь методов ведения дискуссии. Так, неверно истолковывая основную концепцию моей статьи, авторы письма адресуют мне серьезные методологические обвинения. По их мысли, я хочу доказать, будто в трактате «О пении» отражена «борьба двух национальных музыкальных культур — украинской и русской — в области многоголосия». Однако концепция моей работы иная, она сжато изложена уже в начале статьи, раскрывающей на конкретном историческом материале идею «братского сотрудничества музыкантов Украины и России» в период борьбы в Ьбласти культуры «с приверженцами старины в России»: «Трактат адресовался тем приверженцам старины в России, которые оказывали сопротивление правительственным культурно-просветительным нововведениям, в частности «согласному» партесному пению... даже в послепетровский период текст трактата приспосабливали к новым условиям борьбы с ретроградными тенденциями в музыке. Так на протяжении почти столетия... трактат «О пении» оставался одним из наиболее результативных музыкально-полемических трудов, которые содействовали развитию музыкального искусства в России, и сегодня является красноречивым свидетельством братского сотрудничества музыкантов Украины и России, которое имеет многовековую историю и в современности находит свое высшее воплощение» В подтверждение иной интерпретации моей работы авторы письма приводят цитату из статьи с сокращениями, которые изменяют ее логическую конструкцию и направленность. Однако и в таком фрагментарном виде этот отрывок вряд ли может быть квалифицирован как «искажение истории», поскольку содержит общепринятые положения советского исторического музыкознания о происхождении разных видов отечественного многоголосия, излагавшиеся многократно также и в трудах авторов письма. Достаточно сравнить следующие цитаты. А. Ц а л а й-Я к и м е н к о: «Страницы, посвященные описанию и характеристике двух разновидностей ста

Кшв, 1976, С. 52.

ринного отечественного хорового многоголосия — «мусикийского», гармонического (партесного) и «троестрочного (подголосочного), — являются для исследователя документами уникальной ценности. Ведь пока что почти нет музыкальных памятников партесного многоголосия первой половины- XVII века, а сохранившиеся манускрипты «троестрочного» многоголосия еще недостаточно изучены, ибо крюковое, невменное нотописание этих рукописей поддается очень приблизительной расшифровке. Автор говорит об этих двух различных стилистических явлениях в хоровом многоголосии как о стабильных и целиком сформировавшихся, имевших к середине XVII века всеобщее распространение (соответственно «мусикийское» партесное многоголосие — на Украине и «троестрочное» — в России). Поэтому следует считать, что формирование этих видов пения происходило значительно раньше появления трактата «О пении» с его теоретическими и эстетическими обобщениями современных для автора музыкальных явлений» 2 . О. JI е в а ш е в а, Ю. Келдыш, А. Кандинский: «Столкновение и борьба различных идейных тенденций находили отражение и в искусстве <...> С середины XVII века в богослужебное пение московских церквей стал проникать новый стиль хорового многоголосия, основанного на аккордово-гармоническом принципе. Этот стиль был принесен в Москву с Украины, где он сложился уже в конце предыдущего столетия» 3 . Вл. Протопопов: «...Троестрочие и демественное четырехголосие — это специфически русские музыкальные формы, неизвестные на Украине. Они столкнулись с народившимся партесным стилем, и русские «партесники» доказывали дисгармоничность этих музыкальных форм» 4 . Из сопоставления приведенных выше высказываний видно, что принципиальных расхождений между мыслями, изложенными в цитируемом авторами письма тексте А. Цалай-Якименко, и в их собственных трудах — нет. Действительно, напоминание академика Д. Лихачева об объективности выводов и объективности интерпретации фактов, которым заканчивается письмо, полезно всем ученым без исключения.

А. С. Цалай-Якименко

ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ

г Цит. изд., с. 57—58. Второе предложение, центральное в абзаце, и заключительное, итоговое, авторы письма изъяли из цитаты. 3 «История русской музыки», т. I. М., 1973. с. 61. 3 Вл. Протопопов. Николай Дилецкий и его русские современники. «Советская музыка», 1973, № 12 , с. 89.

131

В № 9 журнала «Советская музыка» за 1977 год появилось письмо в редакцию, подписанное нашими виднейшими специалистами по истории древнерусской музыки, членами редколлегии серии «Памятники русского музыкального искусства» Ю. Келдышем, О. Левашевой, Вл. Протопоповым, А. Зориной и Л. Корабельниковой Письмо заканчивается цитатой из моей статьи «История — мать истины», опубликованной в «Литературной газете» в номере от 1 1 мая 1977 года.

В этой статье я выступал против беспринципной «генерации идей» в науке — явлении, которое стало захлестывать не только одно литературоведение. Суть этого явления заключается в том, что нынешний век отвлеченной науки — науки, смысл которой не сразу иногда ясен, представим читателям, порождает соблазн создавать концепции, оторванные от конкретного материала, идеи ради идей, концепции, повисающие в воздухе и только «имманентно интересные», тогда как наука должна служить прежде всего выяснению истины и смысл ее состоит в объяснении действительности, а не в некоторой отвлеченной от реальности красивости и в фейерверкной парадоксальности.

Моя статья имела целью призвать исследователей повысить ответственность за свой труд, строже относиться к своим гипотезам и к системе предлагаемых доказательств.

Я очень благодарен авторам, которые, заключая свое письмо в редакцию, вспомнили о моей статье. Статья эта, конечно, поднимает вопросы, касающиеся не только литературоведения, но и искусствоведения, где погоня за новыми концепциями — из-за отсутствия в этой области достаточного числа признанных авторитетов, которые могли бы поддержать глубоко необходимую во всякой науке нравственную атмосферу, — распространилась особенно широко и грозит понизить уровень научности, привести к «провинциализму». Касается эта проблема и музыковедения, особенно таких еще слабо разработанных его областей с неиссякаемым количеством не введенных в оборот источников, как история древнерусской и дрзвнеукраинской музыки. Однако моя статья меньше всего была рассчитана на то, чтобы прекратить все споры в науке. Дискуссии необходимы ученым как воздух. Особенную опасность представляет установление и утверждение одной какойлибо точки зрения в слабо разработанных, источниковедчески не изученных областях, пусть даже эта точка зрения будет поддержана подавляющим числом авторитетов. Я допускаю, что точка зрения А. С. Цалай-Якименко в статье «Повкть о шнп мусиюйськом» — видатна пам'ятка впчизняно! музично-естетично! думки (середи

132

От редакции. и А. С. Цалай-Якименко,

на XVII столптя)», помещенная в одиннадцатом выпупуске сборника «УкраГнське музикознавство», слабо обоснована. В конце концов этому есть некоторое оправдание: трудно быть хорошим музыковедом и текстологом-филологом одновременно. Перед нами, историками древнерусской культуры, стоит сейчас важнейший вопрос о соединении усилий музыковедов с работой текстологов-филологов. Примеры, приведенные в письме в редакцию наших виднейших историков музыки. все без исключения свидетельствуют именно об этом. И не только свидетельствуют — взывают к такому объединению. Именно поэтому после безвременной кончины М. В. Бражникова, соединявшего в себе текстолога, палеографа и историка древнерусской музыки, мы сочли возможным дать его оставшимся без руководителя аспирантам в качестве руководителя не музыковеда, а доктора филологических наук А. М. Панченко. И опыт этот оправдался: А. М. Панченко сумел внести филологическую точность в исследования своих аспирантов-музыковедов, в их работу над рукописями. Но вернемся к статье А. С. Цалай-Якименко. Мне кажется, что реакция на этот материал и на возможные ошибки автора (повторяю: допускаю, что не все в статье в достаточной мере обосновано, — я не занимался изучением поднимаемых в ней вопросов) не совсем правильна. Статья заслуживает рецензии, даже полемики, но она не заслуживает «письма в редакцию». Ведь «письмо в редакцию» может в известной мере затруднить публикацию работ данного автора. А это плохо для науки. Это в будущем может повести к диктаторству в науке, от чего мы в последнее время избавились и к чему возвращаться не следует. Мой призыв к ответственности ученых за доказательную силу своих выводов есть одновременно призыв к соблюдению нравственной атмосферы в нашей науке, а эта нравственная атмосфера в высокой степени зависит от культуры спора. Пусть слабо обоснованные точки зрения подвергаются самой жесткой критике, пусть будут научные дискуссии, но дискуссии, ведущиеся на равных основаниях и, по возможности, в форме статей и рецензий. Ученый должен иметь право на ошибку, если эта ошибка вызвана не стремлением к сенсации, не стремлением «генерировать идеи» ради них самих, а не ради истины, — но искренним заблуждением, искренним исканием истины. Изучение древнейшей истории украинской, белорусской и древнерусской музыки — это сейчас одна из самых актуальных задач. Должно развеять миф о том, что древние восточнославянские культуры являются культурами «молчаливыми», не знающими «говорящих» и «звучащих» видов искусства, которые якобы не имели условий для своего развития.

Академик Д. С. Лихачев

жить обсуждение затронутых в них вопросов.

Публикуя письма в редакцию Д. С. Лихачева мы предполагаем в будущем продол

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание