Деятели искусства — строители советской музыкальной культуры

В этом номере журнала мы начинаем публикацию материалов о крупнейших музыкантах — строителях советской музыкальной культуры. Жанровая природа, характер статей — самые различные. Здесь и высказывания композиторов младшего и среднего поколений о своих учителях, старших коллегах. Здесь и воспоминания о выдающихся мастерах исполнительского искусства. Здесь, наконец, и суждения самих исполнителей — не опубликованные ранее или затерянные в прессе минувших десятилетий.

Мы надеемся, что в целом, несмотря на известную фрагментарность материалов, вполне, впрочем, объяснимую, они помогут читателю представить себе некоторые важные вехи становления и расцвета советского музыкального искусства, завоевавшего мировое признание.

Т. Корганов

О В. Я. Шебалине

Виссариону Яковлевичу Шебалину в июне нынешнего года исполнилось бы семьдесят пять, Возраст не столь уж большой по мерим сегодняшнего дня...

Общеизвестно, какой вклад внес Шебалин в нашу музыку. Это была яркая, своеобразная личность! И наверное, добрая половина московских композиторов моего и более старшего поколения — в той или иной мере сто ученики.

Моему поколению, надо сказать, вообще повезло. Нашими учителями были И. В. Способин и С. С. Богатырев, В. А. Цуккерман и Л. А. Мазель, Д. Р. Рогаль-Левицкий, Ю. А. Фортунатов... Уже перечень имен красноречиво говорит сам за себя. Но Шебалин, в чьем классе я стал заниматься с первого дня его возвращения в Московскую консерваторию в 1951 году, сыграл в моей судьбе особую роль. Годы учебы у него вспоминаются очень живо, со всей отчетливостью, будто это происходило не четверть века назад, а совсем недавно. Чтобы читателю было ясно, о чем идет речь, я позволю себе кратко обрисовать «личную ситуацию».

Первое знакомство

Приехав из Баку и имея в своем «портфеле» очень немногочисленные, а главное, очень наивные сочинения (до этого я композиции нигде не учился), я был принят на последний курс Мерзляковского училища и начал постигать композиторское ремесло. Однако обилие новых и часто острых впечатлений от современной, в основном советской, музыки, к которой я активно тянулся, буквально захлестнуло меня, вызвало полную сумятицу в собственном сознании. Как я мог сочинять тогда, я не хотел, а как хотел, еще не мог: несмотря на жалкие попытки подражания своим кумирам (главным образом С. С. Прокофьеву), я не умел, что называется, связать двух нот.

Поэтому на следующий год в консерватории я стал заниматься как теоретик и в течение нескольких лет, творчески пустых и бесплодных, замкнулся в себе, сжался, как улитка, и почти никому не решался показывать трудно сочинявшуюся музыку. Кроме, пожалуй, Богатырева, к которому при-

ходил на индивидуальные занятия по полифонии и к которому, как ни странно, при всей его внешней суровости, чувствовал доверие.

Теперь-то мне ясно: должно было пройти какое-то время, чтобы накопленные музыкальные впечатления утряслись, улеглись, чтобы все стало на свои места. Но тогда — начинать свою творческую жизнь с «кризиса» было равносильно личной катастрофе.

Итак, несколько «дозрев», я себя в известной мере реабилитировал: по инициативе Богатырева показался на экзамене по сочинению («от себя») и получил официальное право возобновить занятия по композиции. Вот тогда, прослышав, что Шебалин с будущего учебного года возвращается в консерваторию, я рискнул позвонить ему, и мы договорились о встрече.

Эту первую встречу двадцать шесть лет тому назад у него дома на улице Чаплыгина мне никогда не забыть. Придя к нему, я приготовился отвечать на обычные в подобных случаях вопросы — кто я и откуда, у кого учился, что умею и т. д. — вопросы, которые в моем тогдашнем положении могли действовать только угнетающе. И был поражен, что Шебалина совершенно не интересовало мое прошлое. Для него важно было настоящее, а еще важнее — перспективы на будущее. И он без лишних слов пригласил меня к роялю.

Лишь позже я узнал, что вот это полное отсутствие какой бы то ни было предвзятости в подходе к начинающему или маститому композитору, к новому или общеизвестному произведению, абсолютная самостоятельность суждений, принципиальная, беспристрастная и точная оценка — без какойлибо оглядки на устоявшееся мнение — были для Виссариона Яковлевича чрезвычайно типичными.

Не менее неожиданной для меня была добрая заинтересованность Шебалина в том, чго я ему показывал, и особенно то, что он сразу же начал со мной работать — при первой же встрече с «человеком с улицы»!

В Сонате для скрипки признание получила медленная часть, вернее, основная ее тема, которую надлежало развить и на ней построить всю часть. К этой второй части следовало сочинить новую первую и подумать о финале. Все остальное, как лишнее и не соответствующее данному сочинению, было отвергнуто. О романсе на стихи Пушкина было сказано, что мелодия его характерна не для голоса, а для кларнета. Хотя тут же Виссарион Яковлевич заметил, что у меня должна получаться вокальная музыка — к моему удивлению, так как сам я тогда о вокальной (в частности, хоровой) музыке и не помышлял. Итак, я получил задание на лето, а первого сентября должен был прийти на занятия в его класс.

Все произошло столь стремительно и неожиданно, что я ничего не успел толком осознать. Выскочив на улицу, почувствовал, что не иду, а лечу. Это одно из счастливейших состояний — когда ощущаешь, что к тебе возвращается вера в себя, когда понимаешь, что начинается выздоровление после длительного недуга, в течение которого ты привык уже смотреть на себя как на безнадежно больного...

Его класс

Вера в себя, в свои силы — как умел Виссарион Яковлевич вдохнуть ее в учеников! Умел не только поддержать такую веру, тлеющую глубоко внутри, но и разжечь. Уже в первых работах студента он стремился уловить, нащупать его музыкальный язык, «отталкиваясь» от которого можно было мудро и заботливо вести молодого музыканта вверх по трудной лестнице мастерства.

Первоначальный состав шебалинского класса, с которым я встретился в сентябре 1951 года, сформировался, казалось, как-то сам собой: частично из прежних, по ЦМШ, учеников Виссариона Яковлевича — Н. Каретников и А. Пахмутова, частично из совсем новеньких — А. Николаев, Э. Денисов и В. Тормис; был и один «перебежчик» от другого педагога- — М. Марутаев.

В педагогической работе главной заботов Виссариона Яковлевича было — заложить прочный фундамент, дать основное направление развитию, а дальнейшее зависело от масштабов и особенностей личности ученика. Талант, трудолюбие, самокритичность, целеустремленность — эти качества решали, станет ли студент композитором, а если да, то каким. Надо сказать, воспитанники Шебалина, в которых «что-то было», раскрывались обычно не сразу, не вдруг, подчас совсем не легко. Уже значительно позже, в процессе самостоятельной работы, они ярко проявляли себя в каком-то определенном жанре, например, Пахмутова — в песне, Тормис — в хоровом творчестве. Но какие они разные! Столь же разные, как и прошедшие, что называется, плечом к плечу курс консерватории и аспирантуры у Шебалина Денисов и Николаев.

Это красноречивое подтверждение педагогического мастерства, педагогической мудрости и чуткости Шебалина, который умел

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Деятели искусства — строители советской музыкальной культуры

Т. Корганов

О В. Я. Шебалине

Первое знакомство

Его класс

Содержание