Выпуск № 6 (463) | 1977 - страница 24

В моем распоряжении находится одно письмо Стасова с проектом для либретто предполагавшейся оперы Лядова «Зорюшка» по сказке Даля. Какая огромная фантазия и какие блестящие характеристики! Здесь вновь сказывается неиссякаемая энергия и неукротимое желание помочь созданию нового произведения русской музыки.

А вот и еще один эпизод. Дача Владимира Васильевича в Старожиловке по Финляндской железной дороге. Ждут приезда Федора Ивановича Шаляпина. И весь вечер звуяал голос Федора Ивановича, неповторимо исполнявшего песни, романсы и арии.

Вообще, о Шаляпине можно говорить очень много. Как-то в воскресенье он был у Стасова. Под аккомпанемент Блуменфельда пропел буквально всего «Бориса Годунова». Федор Иванович пел все партии, играл за всех исполнителей. Тут же, конечно, была высказана и критика исполнителей различных ролей в этой опере.

И вот Шаляпин, накинув на голову салфетку вместо платка, изобразил, как артистка из Мариинского театра исполняет в Сцене в корчме слова «О, господи, и старцев-то в покое не оставят», а затем показал, как должна актриса спеть и сыграть этот момент. И так это было ярко, так ясно мы перед собой увидели русскую крестьянку-корчмарку, что Владимир Васильевич не утерпел, вскочил с места, обнял и расцеловал Шаляпина.

Когда умер Мусоргский, мне не было и восьми лет, а потому я ничего не могу рассказать о переживаниях Стасова по этому поводу. Но помню, как он радовался, когда «Бориса Годунова» поставили на оперной сцене, и как он любил сцену «Под Кромами». Вспоминаю и его горячность, и хлопоты в связи с постановкой «Хованщины», как огрывки из нее исполнялись и как Владимир Васильевич вновь и вновь хотел слушать гадание Марфы.

У нас дома он говорил о том, что Римский-Корсаков и Глазунов работают над завершением незаконченного Бородиным «Князя Игоря». Владимир Васильевич просил исполнять отдельные, особо любимые им отрывки— арию Кончака, Половецкий марш и другие.

Я ни слова не сказала о том, как он любил оперу и симфоническую картину «Садко», как без конца готов был слушать отдельные сцены из «Снегурочки», как заставлял играть «Сечу при Керженце», как любил многое в опере «Млада» и других сочиниях Римского-Корсакова, но об этом можно было бы написать целые тома.

Стасов презирал царский режим, сочувственно относился к тем, кто боролся за лучшее будущее России.

Когда после смерти директора Публичной библиотеки (ныне Библиотека имени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде) ему предложили пост директора, так как он был одним из самых давнишних ее сотрудников, дядя категорически отказался от этого поста. В письме к моему отцу он писал, что пост директора может принудить его сделать такую «пакость» (так он писал), какая была сделана, а именно: в читальный зал были введены переодетые в форму служителей библиотеки городовые и шпионы для того, чтобы арестовать студентов, которых разыскивала полиция.

На адрес дяди в Публичную библиотеку всегда посылались два экземпляра «Искры» и других наших большевистских газет. Один экземпляр он сдавал в секретный архив библиотеки, а второй регулярно приносил в семью моих родителей для прочтения.

Стасов охотно помогал людям, которые интересовались каким-либо вопросом и которые нуждались в получении в Публичной библиотеке различных документов или книг, иной раз не выдававшихся в читальный зал. Если было нужно, он перерывал кучу книг, исторических документов, рукописей, чтобы найти нужный материал. Я знала это лично. Когда я работала в воскресной школе для взрослых женщин Технического общества, то ученицы попросили прочитать им лекцию о русском церковном расколе. Я узнала, что для популярного изложения темы надо владеть материалом во всех подробностях, чтобы дать слушателям ясную картину и быть в состоянии ответить на любой вопрос. Ряд книг по этому вопросу был в числе тех, которые мог получить дядя, но не рядовой читатель. Так, например, исследование Щапова о расколе не выдавалось. Обратилась к дяде, и он доставил мне такой объемистый материал, что, работая по четыре-пять часов ежедневно в библиотеке, я одолела все добытое дядей только в течение трех недель. А ведь «раскол» не был его специальностью, хотя, конечно, он прекрасно знал о нем, подготовляя необходимый материал для «Хованщины» Мусоргского.

Помню, как он был взволнован смертью Бородина и скульптора Антокольского.

Когда умер Бородин, в Петербурге еще не было телефонов. Владимир Васильевич в неположенное время, утром, появился у нас на квартире и, потрясенный до глубины души, сообщил, что накануне вечером, на веселой вечеринке у себя дома, внезапно

умер Бородин. Затем он весь отдался розыскам переписки Бородина, которую тогда же подготовил к изданию. Он приносил найденные и полученные письма и некоторые из них читал вслух. Так, с тех пор я помню письма Бородина из Веймара, где он рассказывает о посещениях Листа. Помню и первое издание этих писем с большим предисловием Стасова.

Одновременно он хлопотал об установлении памятника на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры (теперь Некрополь) на могиле Бородина. Вспоминаю, как он приносил и показывал эскизы этого памятника, выполненные различными художниками, советовался с архитекторами о материале, из которого следовало сделать памятник, и со специалистами по мозаике для «золотой страницы», помещенной за бюстом Бородина.

Стасов был сильно потрясен смертью Антокольского. Они были старые друзья, и Владимир Васильевич всегда необыкновенно высоко ставил Антокольского не только как скульптора, но и как необыкновенный ум. Часто, очень часто он приносил письма Марка Матвеевича, его статьи и показывал их моему отцу, говоря о глубоких мыслях, высказанных в них.

Когда Марк Матвеевич Антокольский умер, Стасов целиком отдал себя усидчивому труду по собиранию и изданию его переписки, которая вышла с его предисловием.

Осенью 1906 года в газетах появились статейки с нападками на Роберта Шумана и на его жену Клару Шуман, которая концертировала в Петербурге и которую Владимир Васильевич хорошо знал и как пианистку, и как человека¹. Он, конечно, не смог вынести несправедливых нападок, как всегда, загорелся и написал в газете («Страна») резкую отповедь зазнавшимся писакам («потаскал их за волосы», — писал он в письме к критику Кругликову). Вечером 30 сентября читал эту статью членам семьи, а утром 1 октября его застали без сознания, с рукой, свесившейся с дивана (на котором он всю свою жизнь спал). У него оказалось кровоизлияние. Но могучая натура взяла верх, и через сутки Владимир Васильевич пришел в сознание, однако, он не мог говорить. Жестами дал понять, чтобы ему дали бумагу и карандаш. И когда ему их дали, то он написал: «Красная книга». Так в семье называлась адресная книга — «Весь Петербург» за красную ее обложку. Дали ему книгу. Он перелистал ее и нашел: «Жандармское управление» и написал: «Предупредите». В первую минуту окружающие опешили, но потом вспомнили, что Владимир Васильевич в этот день должен был поехать на свидание к какому-то молодому художнику в Петропавловскую крепость, где тог сидел арестованным. Очевидно, дядю мучила мысль, что арестованный может о нем худо подумать. Его потом выпустили, но он уже не застал в живых Владимира Васильевича, так как кровоизлияние повторилось. Врач предупредил, что больной проживет не больше суток. Но, приехав через сутки, врач убедился, что организм Стасова крепче, чем он думал. Сердце еще работало, и только через двое суток после второго «удара», как тогда говорили, оно остановилось.

С огромной скорбью провожали мы, молодежь, Владимира Васильевича в его последнее путешествие на Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры, где были похоронены его отец и две сестры. И на могилу мы возложили большую связку красных гвоздик, которые он так любил. Это был как бы символ той горячей крови, которая наполняла его сердце и горела огнем в его произведениях.

_________

¹ Речь идет о выступлениях К. Шуман в Петербурге в 60-х годах XIX века.— К. А.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание