Выпуск № 6 (463) | 1977 - страница 23

Радиопередача «Воспоминания Е. Д. Стасовой о В. В. Стасове»

Первые воспоминания мои о старшем брате моего отца, Владимире Васильевиче Стасове, относятся к детству. Во-первых, это письма, которые он писал мне летом 1832 года, когда мне не было еще девяти лет.

Я хорошо помню указания, которые он мне делал. Эти указания были очень ценны для меня во всей моей жизни.

Давая мне какое-нибудь поручение, он говорил: «Лена, передай это с фотографической точностью». И вначале он заставлял меня точно повторить слово в слово сказанное, а потом, видя мою точность, он уже не делал этого. Надо сказать, что эта точность передачи сослужила большую помощь в моей партийной работе, когда поручения нельзя было записывать, а передавать исключительно по памяти.

Дядя привил мне еще одну привычку: «Не откладывай никогда на завтра то, что можешь сделать сегодня». Опыт показал мне, что стоит отложить что-нибудь на «завтра», и неожиданные обстоятельства наплывают в таком большом количестве, что отложенное отодвигается на задний план, и дело может потерпеть провал потому, что срок запоздал.

Нас было шесть ребят у отца. Два моих младших брата и я как-то пожаловались отцу, что мы не можем готовить своих уроков в одной комнате и за одним столом, так как мешаем друг другу. Отец посоветовал нам брать пример с дяди Володи, которому случалось в четверг (это был день приема у моих родителей) писать заказанную ему срочную статью, которую он считал необходимым написать именно в этот день по поводу каких-либо срочных событий, или же ответить на чью-то полемику. И вот он устраивался за письменным столом отца в его кабинете, где пришедшие гости сидели за столом и громко разговаривали на самые разнообразные темы. А дядя сидит себе и пишет статью, заметку или полемику, и прямо начисто, без единой помарки. Естественно было, что после этого совета отца мы очень заинтересовались способностью дяди так сосредоточивать свое внимание на интересующем его вопросе, что ни шум, ни разговоры ему не мешали. А раз так, то надо в себе воспитать такую черту. И лично мне это опять-таки очень пригодилось, когда я сидела в тюрьме в общей камере...

Вспоминаю речь Владимира Васильевича, обращенную к Людмиле Ивановне Шестаковой, сестре Глинки, в Мариинском театре в 1892 году в день юбилейного исполнения «Руслана и Людмилы». Этот вечер остался у меня в памяти еще и потому, что Владимир Васильевич задумал поднести Людмиле Ивановне звезду, лучи которой состояли из разноцветных лент, а на каждой из них были вышиты или нарисованы мотивы из «Руслана и Людмилы». Помню, что на лиловой ленте золотыми строчками я вышила тему «Тихий сон, успокой сердце девы», а моя старшая сестра, Варвара Дмитриевна Комарова, на белой ленте акварелью нарисовала какую-то другую тему.

Владимир Васильевич был необыкновенно живым человеком, любившим жизнь и все ее проявления. Он мог прийти в восторг, восхищаться каким-нибудь даже незначительным событием, если оно являлось источником хороших чувств или прекрасных мыслей.

Ярко помню рассказы дяди о новых произведениях русских композиторов, или о том, что он прослушал у Беляева, или его заказы нашим домашним музыкантам сыграть в четырехручном переложении «Годы странствий», «Пляску смерти» или симфонию «Данте» Листа. А то он заказывал играть и петь Баха, Бетховена, Даргомыжского.

Из времен детства у меня остался в памяти один эпизод. Было это на даче в Заманиловке, около станции Парголово близ Петербурга. Я почему-то одна была дома и сидела у себя в комнате на втором этаже. Вдруг услышала чудесную игру на фортепиано произведений Шопена. Я со всех ног бросилась вниз, в гостиную, где увидала за роялем Владимира Васильевича. При виде меня он быстро встал, захлопнул рояль и больше играть не стал. Я до тех пор никогда не знала, что он играет на рояле, и, конечно, обратилась к отцу с расспросами. А он мне коротко ответил, что дядя хорошо и много играл прежде, но потом бросил играть и никогда к роялю не подходит. И посейчас я не знаю, что явилось причиной этого. Но позднее мне говорили, что бросил он играть с момента женитьбы моего отца, с которым они были очень дружны и постоянно играли в четыре руки. Учителями дяди

были Гензельт и Герке, из которых первый научил его понимать и любить Баха, а последний — Шопена, Листа и Шумана.

Хочется сказать его собственными словами, написанными в 1842 году при приезде Листа в Петербург: «Мы (В. В. имеет здесь в виду себя и А. Н. Серова) в концерте Листа впервые услышали целый мир нам неведомых музыкальных творений, множество такого, чем гордится история музыкального искусства за все времена своего существования. Но как это исполнялось! Так, как может исполнять только величайший музыкальный гений, создавший из фортепиано неведомую и неслыханную вещь — целый оркестр, и играющий на этом оркестре, как с сотворения мира никто еще не играл». Эту любовь к Листу Стасов сохранил до самой своей смерти.

Жизнь он любил бесконечно, и я вспоминаю его письмо моему отцу после одного из посещений Льва Толстого, которого он обожал и не иначе называл в письмах, как Лев Великий, причем слова эти писались втрое больше и печатными буквами, нежели весь текст письма. И вот в этом письме Владимир Васильевич писал отцу, что Лев Николаевич призывал его готовиться к смерти, так как оба они были уже стариками. Слова эти глубоко возмутили Стасова. Он писал: «Чтобы я стал думать о смерти! Да, черт возьми, довольно того, что эта безносая старуха когда-то придет! Не хочу и дурать об этом!»

В разговоре с дядей всегда можно было получить ответы на самые разнообразные вопросы, так широко он был образован.

Только войдя в комнату, он сейчас же сообщал целую кучу новостей из всех областей искусства, так как он переписывался с представителями искусства других стран земного шара. Но больше всего он говорил о русских художниках и музыкантах.

Очень часто по воскресеньям у Владимира Васильевича бывали музыкальные вечера; участниками их являлись Балакирев, Римский-Корсаков, Глазунов, Шаляпин, братья Блуменфельды, Кюи. К памяти Глинки, которого Стасов знал с молодых лет, он относился, как к святыне какой-то...

Вспоминаю, как любил Владимир Васильевич слушать «Богатырскую симфонию» Бородина, как он сидел в кресле в гостиной, закрыв глаза, и только изредка указательным пальцем в такт игре отмечал характерные акценты.

А вот вижу его, слушающего Шестую симфонию Петра Ильича Чайковского. И видно, что он все забыл и целиком ушел в эти удивительные звуки.

Все, что происходило в мире искусства, привлекало внимание дяди. Вспоминаю приезд в Петербург Сары Бернар и посещение ее спектаклей, и как в антрактах дядя подходил к нам и подчеркивал отдельные моменты ее игры в «Федре» Расина, или в «Антонии и Клеопатре» Шекспира, или в «Даме с камелиями» Дюма. Помню, как в Петербурге гастролировала итальянская актриса Элеонора Дузе и как Владимир Васильевич сравнивал ее игру в роли Клеопатры с игрой Сары Бернар и отдавал предпочтение Дузе.

А вот концерты Иосифа Гофмана, который сразу приковал к себе внимание дяди исполнением Концерта Рубинштейна при первом исполнении его в Петербурге в симфоническом концерте Русского музыкального общества. Конечно, дядя с ним познакомился в артистической комнате, беседовал о музыке. Владимир Васильевич спросил Гофмана, почему он не играл Шумана, и тот сразу стал серьезным и сказал, что он еще не дорос до исполнения Шумана. Конечно, это было нам сообщено, и мы все ждали следующих приездов Гофмана в Петербург. И действительно, впоследствии услышали в его исполнении и Шумана.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Радиопередача «Воспоминания Е. Д. Стасовой о В. В. Стасове»

Содержание