Выпуск № 2 (459) | 1977 - страница 6

ком, если я позволю себе уделить основное внимание не этим достижениям и победам, а тому, что меня глубоко по-человечески волнует, беспокоит, порой и тревожит.

Конечно, мне тоже прежде всего хочется с большим удовлетворением сказать хоть несколько слов о некоторых одаренных молодых людях (ограничившись представителями Российской Федерации). Москвичи Андрей Головин, Александр Чайковский, осетинка Жанна Плиева, кабардинец Джебраил Хаупа, татарин Фасиль Ахметов, воронежец Владимир Беляев, ростовчанин Анатолий Кусяков... Все это люди разных индивидуальностей, разных творческих пристрастий, они пишут совершенно разную музыку, но многое их и объединяет. Мне кажется, им присущи тяга к общей художественной культуре, жажда знаний, стремление максимально обогатить свой кругозор, свою музыкальную, и не только музыкальную, эрудицию. Хорошо известно, как важно, чтобы такая тяга не носила всеядного характера, а была бы основана на любви к действительным ценностям искусства: к фольклору, классике, большой музыке наших дней. Поскольку вопрос этот принципиальный, задержусь на нем подробней.

Как это ни покажется парадоксальным, часто бывает так, что чем «модернистей» молодой композитор (особенно если он из краев, по старинке называемых периферией), тем больший он... невежда. Да-да, не удивляйтесь. Каких только партитур не перевидал я за последние годы! Иные из них, видимо, могли быть записаны только в том случае, если автор ползал на коленях по разостланным по полу гигантским (склеенным) нотным листам. Вместе с тем, такие юные «реформаторы» обычно не владеют основами музыкального искусства — основами не столько технологическими, сколько эстетическими и даже этическими.

Мы все часто повторяем, что художника необходимо воспитывать на классике. Однако на деле в сложном процессе формирования творческой смены иной раз сказывается недооценка традиций национальной и всей отечественной культуры. Было бы, конечно, глупостью ограничивать знакомство студентов с самыми разнообразными течениями современного искусства, в том числе и авангардистского: человек, готовящий себя к профессии композитора, обязан знать как можно больше. Но я убежден, что только богатая интуиция в сочетании с богатым жизненным опытом позволит музыканту отобрать из всего арсенала так называемых современных средств те, которые будут органичны для его индивидуальности, для природы его родной культуры в целом. Пока же такого опыта нет, жадность к самодовлеющей новизне приводит лишь к удручающему однообразию манеры недостаточно зрелых авторов. Недавно А. Баланчивадзе говорил об этом явлении с большой озабоченностью, и зерно истины в его наблюдении есть. Слушая произведения студентов консерваторий, в том числе московской, чьи заслуги в воспитании творческой молодежи особенно велики, я иногда остро ощущаю нехватку свежести выражения: слишком многое кажется взятым «из чужого кармана». И характерная закономерность: такие студенты обычно плохо знают симфонии и сонаты Бетховена, оперы Глинки и Чайковского, произведения Баха, Шопена, Вагнера, Мусоргского, Рахманинова...

В связи со сказанным хочется напомнить несколько фактов. Стравинский; как и Римский-Корсаков, будучи уже знаменитым композитором, не уставал штудировать классические творения. Антон Веберн пять лет занимался со своими студентами анализом Бетховена. Пендерецкий — образованнейший музыкант нашего времени. Его ученик и младший коллега Кшиштоф Мейер отлично знает не только классику XIX века, но и всего Шостаковича. Кстати, Мейер свидетельствует: Надя Буланже, у которой он совершенствовался, «держит» воспитанников на классике. Я имел возможность убедиться в такой ориентации опытнейшего педагога музыкального Запада: когда Наде Буланже показывали сочинения воспитанников Московской консерватории, она постоянно адресовалась к творческому опыту Баха, Моцарта, Бетховена, Мусоргского. Ну и само собой разумеется: неизменная учеба у классики и у классиков всегда была и остается важнейшей традицией нашей советской педагогики.

Может возникнуть вопрос: если такова традиция, то зачем об этом специально напоминать? Отвечу: по двум причинам. Во-первых, о традициях надо напоминать, это никогда не вредно. А во-вторых, традиции далеко не однозначно преломляются на практике. Есть педагоги по специальности, в том числе талантливые педагоги, которые полагают, что студенту можно предоставить «абсолютную свободу», что следует разрешать ему работать как угодно, исходить из любых ориентиров, — пусть, мол, все попробует сам, а Чайковский и Бах от него никуда не уйдут. Думается, что важность этого вопроса мы часто недооцениваем.

Творческие споры, различные точки зрения не только допустимы, но необходимы в нашей преподавательской среде, без них не может быть движения вперед. Но есть вещи, о кото-

рых спорить нельзя, к которым нельзя относиться по-разному. К числу таких вещей принадлежит, по моему глубокому убеждению, не декларируемая, а реальная опора на классику в период формирования молодого композитора. И важнейшая задача педагога, наставника, воспитателя заключается не в том, чтобы научить сочинять (это невозможно!), а в том, чтобы привить молодым специалистам глубокий интерес, вкус и любовь к нестареющей прекрасной музыке, включая сюда, конечно, и фольклор. Эту великую школу никто и ничто не сможет заменить. Не хочу устанавливать рецептов, но думаю, что по-настоящему разобраться в современном искусстве может лишь тот, кто досконально изучил величайшие творения Баха, Моцарта, Бетховена, Глинки, Чайковского. Вспомним, как происходило становление мастеров нашего столетия — Стравинского, Бартока, Лютославского, не говоря уже о Прокофьеве и Шостаковиче!

Опыт классики учит бесконечно многому. И в первую очередь интонационной осмысленности творческих проб и поисков.

Некоторые молодые авторы кажутся самим себе невероятно современными, потому что умеют манипулировать, к примеру, кластерами. Но отчего иногда такие кластеры, скажем, у меди и деревянных сопровождаются банальнейшей фигурой у струнных? Не оттого, что не хватило изобретательства, а оттого, что интонационно слабо осмыслено целое. Живая, выразительная музыкальная речь — очень трудное искусство, но нельзя забывать, что оно может быть достигнуто и очень простыми средствами. Боязнь простоты — воистину «детская болезнь», встречающаяся, правда, и у вполне взрослых композиторов.

Другая живучая «болезнь» — боязнь простых лаконичных форм, тяга непременно к симфонии. Мы слабо «удерживаем» студентов от симфоний. Для такого жанра у них, как правило, не хватает ни мастерства, ни жизненного опыта, без которых симфония — просто схема, заполненная нотами (лишь исключительные музыканты способны создать в 18–19 лет настоящую концепцию). Те из молодых, кто, возможно, сейчас «обижается» на меня за подобные ограничения, впоследствии поймут, что без разумных ограничений не может быть хорошей профессиональной выучки. Перефразируя известное изречение Суворова, можно сказать: тяжело в ученье — легко в творчестве. В учебе, как и в творчестве, нужна одержимость. Легкой жизни у подлинного художника быть не может. Если ты последовательно и настоятельно овладеваешь мастерством, имея крепкую, фундаментальную основу, ты становишься подлинным хозяином всего арсенала выразительных средств, умеющим безошибочно отбирать их для решения нужных художественных задач. А такие задачи, как известно, не сводимы к поискам небывалых созвучий, ими уже давно никого не удивишь. Гораздо перспективнее находить и разрабатывать новые интонационные пласты родной культуры или по-новому «прочитывать» пласты, уже освоенные предшественниками и современниками. Если мы посмотрим на опыт классиков с этой точки зрения, то увидим, что все они решали подобные задачи.

Но может быть, главное, чему надо учиться у классиков, в том числе классиков советской музыки, — это даже не собственно профессиональные факторы. Говоря о необходимости обучать молодого музыканта на всем нравственно-этическом комплексе классики, я имел в виду, что всякое настоящее искусство начинается с осознания своего предназначения, своей миссии служения людям, своей миссии общения между людьми, источника их вдохновения и радости.

Как часто мы повторяем эту фразу: творить для народа! Мы затвердили ее наизусть, она звучит на всех наших собраниях. Но можно ли сказать, что она автоматически становится жизненным credo всех наших воспитанников? Увы, нет. Здесь требуется большая и очень напряженная работа. Ибо речь идет о воспитании личности человека и музыканта, а это куда сложнее обучения технологии.

Не знаю, как у других педагогов, но лично у меня бóльшая часть времени, отпущенного на занятия с учениками, уходит на выработку того, что я называю человеческим стилем. Причем я считаю, что в этом деле нет мелочей. Приходится, например, упорно бороться с небрежностью, неаккуратностью, необязательностью (иные приходят на уроки с получасовым опозданием) — такие «мелочи» впоследствии могут обернуться неуважением к окружающим, да и к самому себе.

Крайне существенным полагаю воспитание терпимости к иной точке зрения, в том числе критической. Опыт убеждает: молодежь ценит критическое слово, если оно заинтересованное и квалифицированное. Так, мое близкое знакомство с упомянутой уже Плиевой началось с того, что я довольно основательно покритиковал «прорехи» в одном из ее сочинений. Опасался: не обидится ли? Не только не обиделась, но даже проявила «мужскую выдержку» и стала моим хорошим добрым молодым другом. Должен попутно заметить: не все ее коллеги проявляют такую «мужскую выдерж-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание