Кульминацией первого вечера, в программу которого вошел первый том «24 прелюдий и фуг», стали прелюдия и фуга h-moll. Уже в начальных тактах темы прелюдии, сыгранных рельефно, призывно, даже задиристо, слушателей захватил калейдоскоп острых пунктирных ритмов. Николаева не побоялась утрировать эту пунктирность, превратив ритмические формулы в сгустки экспрессии, предельно акцентировала мотивы, выделяла порой их декламационный пафос, подчинив все средства выражения главному — раскрытию стихии подлинного драматизма. После состояния оцепенения в первой теме фуги, вторая ее тема, ритмически более активная, приобрела у Николаевой оттенок не печальный, как это бывало в прежних трактовках, а скорее настороженный, напомнивший бетховенское «Так судьба стучится в дверь!».

В трогательно-печальном танце прелюдии fis-moll, в интонировании щемящих полутонов ее темы пианистка подчеркнула сходство с образами цикла «Из еврейской народной поэзии». Высокая трагедийность была достигнута в фуге fis-moll. Особенно выразительно прозвучали начальные речитативные реплики, чему способствовала акцентировка легких затактов. Отмечая виртуозное мастерство трактовки этой фуги, следует сказать и о разнообразном тембровом расцвечивании имитаций в репризе, свидетельствующем о тонком колористическом мышлении Николаевой.

Словно под сурдину, но по-бородински широко был «пропет» «малый» Е-dur’ный цикл. Прелюдия и фуга gis-moll завершили первый вечер. Десять проведений темы basso ostinato прелюдии были исполнены поразительной многоликости. В изобретательной звукописи голосов фуги мастерски было передано замечательное полифоническое мастерство Д. Шостаковича.

Второй вечер открылся лиричной и нежной прелюдией Fis-dur. «Колышущиеся» хоровые комплексы чутко сопровождали тему пастушьего наигрыша. На сплошном pianissimo великолепно прослушивались тончавшие детали музыкальной ткани прелюдии, звучание которой истаяло в последних тактах. (И это после неоднократных исполнений Николаевой той же прелюдии в гораздо более мужественных красках!)

Очень выразительной, по-оркестровому масштабной предстала скорбная, трагически величавая тема прелюдии es-moll. После вполне традиционно сыгранных прелюдии и фуги Des-dur следующая «пара» — прелюдия и фуга b-moll — оставила большое впечатление. Инструментальные вариации, в форме которых написана прелюдия, каждый раз по-новому динамически насыщали звучание темы, внося разнообразие в основной образ и в то же время утверждая его. Замечательно был передан Николаевой своеобразный перезвон пастушьих наигрышей, картина Берендеева царства. Запомнилась фуга с ее просторной пейзажной перспективой.

Прелюдию и фугу Аs-dur Николаева всегда играет с любовью, звонко, залихватски, в духе удалой песни. Так было и на этот раз. Тем контрастнее показались прелюдия и фуга f-moll, в которых пианистка возвратилась в сферу философского размышления, «обозначив» диапазон настроений и переживаний, заложенных в полифоническом сборнике Шостаковича. С повышенной экспрессией сыграла она протяжную кантилену темы прелюдии, достигнув почти речевой выразительности. В фуге же создала грустно-раздумчивое настроение. Еще сильнее оно было выражено в прелюдии и фуге c-moll. В прелюдии F-dur внезапно выявился «крупным планом» новый образ: романтическое Adagio было исполнено по-настоящему вдохновенно, но сдержанно.

Торжественным апофеозом венчали цикл прелюдия и фуга d-moll. В мужественной, сдержанно аскетической теме прелюдии словно подводится итог тому, что было высказано на протяжении всего цикла. Вторую тему пианистка исполнила не maestoso, как указано автором, а более приглушенно, скорее печально. Постепенное насыщение звуковой динамики, с контрастными сопоставлениями рр и mf, с непрестанными crescendi, придало музыке характер монументально эпического повествования о судьбе отечества, в котором еще живы воспоминания о тяготах войны, о потерях близких.

Большой обобщающей силы достигла Николаева и в фуге: в ее ликующей коде слышались не только радость преодоления всех трудностей и лишений, выпадающих на долю человека и целой страны, но и непреклонная решимость, готовность преодолеть будущие испытания.

Новое прочтение цикла отличалось необыкновенной целостностью охвата грандиозного авторского замысла, переосмыслением некоторых образных акцентов внутри него.

Когда-то, в самом начале творческого пути Т. Николаевой, ее учитель А. Гольденвейзер написал о ней небольшую заметку, которую назвал: «Только вперед!»¹. Удивительно прозорливо звучит это высказывание сегодня, очень точно характеризуя творческое credo пианистки, ее самоотверженный труд по воплощению на концертной эстраде прелюдий и фуг Шостаковича.

Н. Соколов

_________

¹ «Советское искусство», 1947, 1 января.

Ленинград

С Ленинградом Дмитрий Дмитриевич Шостакович был, как известно, связан своим рождением и многими годами жизни. Дух Ленинграда живет в музыке Шостаковича, героический подвиг города навеки прославлен Седьмой симфонией. Естественно, что 70-летие со дня рождения великого композитора было отмечено в городе на Неве с особой торжественностью и необыкновенной сердечностью.

В январе 1976 года Е. Мравинский и руководимый им заслуженный коллектив республики Академический симфонический оркестр Ленинградской филармонии имени Д. Д. Шостаковича начали цикл концертов, программу которых составили избранные симфонические произведения композитора. Почти все они в свое вре-

мя впервые были исполнены тем же оркестром и Мравинским, а затем играны ими же много раз в родной стране и за рубежом. Тем не менее каждому из концертов цикла предшествовала чрезвычайно кропотливая и вдохновенная репетиционная работа, и многое в знакомой интерпретации предстало обновленным. Поначалу слух фиксировал изменения в частностях: скажем, в Пятой симфонии — никогда столь не впечатлявшее pianissimo (его хочется характеризовать со стороны не акустической — тишайшее, разреженное и т. п., а психологической — сокровеннейшее, умиротворенное) или очень строгое, не допускающее rubato исполнение скрипичных soli в Scherzo и т. д. Но свежесть в трактовке каждой из этих деталей повлекла за собой новизну в толковании иных компонентов выразительности, ибо все у Мравинского теснейшим образом связано и взаимообусловлено единством образно-философской концепции. Так, новые градации piano потребовали нахождения и новых оттенков forte — дабы сохранить, несмотря на обострение динамических контрастов, их внутреннюю гармонию. А метрически сдержанное, исключающее возможность комикования исполнение второй части заставило по-иному прозвучать медленную третью, где достигнута вершина лирического драматизма.

Трудно сказать, какой из вечеров оставил наибольшее впечатление. Наверное, тот, где прозвучали Пятая и Шестая симфонии; недаром программу эту повторили в Большом зале филармонии и в день 70-летия Д. Д. Шостаковича — 25 сентября. Очень сильным было воздействие интерпретации Восьмой симфонии, посвященной Е. А. Мравинскому¹. Рожденная в кровавых сполохах Отечественной войны и воспринятая тогда как выражение великого противостояния советского народа фашистскому нашествию, она открылась в своей более широкой обобщающей сути: как проклятье всякому злу и насилию, как прославление мужества, доброты и свободы.

Великолепно прозвучали Десятая, Четырнадцатая и Пятнадцатая симфонии (Четырнадцатую исполнили солисты Е. Целовальник и Г. Селезнев и руководимый Л. Гозманом Ленинградский камерный оркестр, в составе которого — артисты Академического симфонического оркестра). В программу цикла был включен также Первый скрипичный концерт, где блестяще солировал концертмейстер оркестра В. Либерман.

В июне творчеству Шостаковича был посвящен традиционный фестиваль «Белые ночи». Симфоническими произведениями композитора дирижировали Ю. Темирканов, Г. Рождественский, М. Шостакович, К. Кондрашин и А. Янсонс. По-особому значительной оказалась интерпретация Седьмой, «Ленинградской», Симфоническим оркестром филармонии под управлением Ю. Темирканова. Она прозвучала спустя 35 лет после начала Великой Отечественной войны в Большом зале филармонии, где тот же коллектив играл ее в легендарные дни блокады, в августе 1942 года. И хотя состав оркестра обновился за минувший срок, традиции исполнения Седьмой берегутся свято. В трактовке Темирканова это произведение, как и Восьмая симфония в трактовке Мравинского, предстало широкоохватным в своем художественно-философском обобщении, далеко выходящим по смыслу и значению за рамки того периода, когда оно было создано. Взяв в первой части темп чуть более подвижный по сравнению с привычным, отчего музыка зазвучала необычайно динамично целеустремленно, найдя точные взаимоотношения между кульминациями отдельных разделов и высшей точкой всей части, Темирканов провел ее с редким ощущением цельности. В огромном первом акте драмы не было ни одного мгновения, когда бы линия образного развития прерывалась или даже ослаблялась. В трех последующих частях симфонии дирижер мастерски осуществил постепенное сосредоточение слушательского внимания на светлых образах, затмевающих боль отраженных в музыке тяжких испытаний. Эта линия ясно прослеживалась сквозь вторую «половину» симфонии, что обеспечило последовательность ее развертывания и стройность очень трудного для интерпретации финала, окончательно утверждающего ведущую идею всего сочинения — «торжество человеческого в человеке» (А. Толстой). Накануне юбилейной даты Седьмая симфония была вновь повторена с тем же составом исполнителей.

В знаменательные дни звучало много камерных произведений великого мастера. 25 сентября открыл сезон Малый зал имени Глинки Ленинградской филармонии. Квартет имени Танеева сыграл Шестой квартет Шостаковича, а певец Е. Нестеренко и пианист Е. Шендерович исполнили Сюиту на стихи Микеланджело, а также Десять песен Шута и Балладу из музыки Шостаковича к «Королю Лиру». На следующий день Б. Гутников сыграл посвященное памяти Дмитрия Дмитриевича сочинение его ученика Ю. Левитина — «24 прелюдии для скрипки solo» и вместе с пианисткой Э. Жоховой — Скрипичную и Альтовую сонаты Шостаковича. В эти вечера центральное кресло в пятом ряду, где обычно сидел композитор в дни премьер своих сочинений, оставалось незанятым — здесь лежали цветы.

М. Григорьев

_________

¹ Та же симфония прозвучала под управлением Ю. Серебрякова на торжественном вечере, посвященном юбилею Д. Д. Шостаковича, в Ленинградской консерватории.

Киев

Среди многочисленных исполнений музыки Шостаковича, которыми богат нынешний год, мне хотелось нe отметить одно, по-особому впечатляющее. Со времени киевской премьеры сюиты «Шесть стихотворений Марины Цветаевой» ор. 143 в ее вокально-оркестровой версии прошло уже много месяцев, но впечатления свежи в памяти до сих пор. Интерпретаторами «Стихотворений» выступили певица Т. Калустян и Киевский камерный оркестр, которым дирижировал И. Блажков.

Я слышал перед тем этот опус уже несколько раз — с роялем и с оркестром — в интерпретации прекрасных