Г. Шохман

Слушая Владимира Спивакова

Сравнительно просто анализировать творчество, в котором ясно ощущается преобладание логических, интеллектуально-конструктивных начал. Как бы сложно оно ни было, как бы ни петляла порой мысль его творца, все же в нем легче и уловить общие закономерности, и объяснить частные детали. Но как быть с искусством, в котором определяющим является чувство, внутреннее ощущение, которое кажется неразложимым на составляющие элементы и не всегда подчиняется законам логики — этой эвклидовой геометрии разума?

Искусство Владимира Спивакова принадлежит именно к последнему типу, поэтому оно в некоторых существеннейших своих чертах остается очень трудным для словесного выражения. К таким чертам относится, например, поистине фантастическое звуковое богатство скрипки Спивакова, на сегодняшний день имеющее себе не много равных в нашем исполнительстве. Вероятно, нет и никогда не будет такого прибора, который сможет определить, что здесь идет от акустических свойств самого инструмента, а что — от слуха и рук скрипача. Что до меня, то я вообще сомневаюсь в самом существовании объективных акустических качеств инструмента, не зависящих от того, кто на нем играет. Спиваков в особенности оправдывает такие сомнения, и вот почему.

Мы привыкли к великолепному владению инструментом у наших ведущих исполнителей, и тем не менее почти у каждого из них можно отметить мгновенья, когда артист словно борется со своим инструментом, стремясь преодолеть как будто бы неизбежное и даже, быть может, благотворное для творчества «сопротивление материала». Одни стараются скрыть эту борьбу от слушателя, другие, наоборот, азартно и даже яростно сражаются на глазах у публики, что подчас придает их игре добавочный оттенок некоего «демонизма» (почему-то думается, что именно так играл Паганини); но как бы то ни было, такая борьба существует, и чуткое ухо обязательно улавливает хотя бы ее отголоски. Только не у Спивакова! Пожалуй, одна из наиболее характерных и одновременно уникальных черт его игры — полнейшая слиянность с инструментом, заставляющая рассматривать систему «Спиваков — скрипка» как некое чуть ли не изначально органическое целое...

Звуковое великолепие игры Спивакова признается всеми безоговорочно. Оно, как всякая физическая красота, даровано ему природой. Но красота — не только дар, она еще и нелегкий крест, и в иные минуты Спиваков напоминает певца, который не в силах вырваться из-под власти собственного феноменального голоса, чьи возможности настолько беспредельны, что целой жизни не хватит на одно только их постижение; чья красота завораживает и, подобно мифической сирене, зовет его обладателя к «чистому» наслаждению звуком вдали от волнений и тревог серьезного искусства.

И Спиваков далеко не всегда остается глух к этому опасному зову: нет-нет, да и поддастся соблазну посмаковать какую-то редкостную краску, а то и просто поиграть на своем действительно неотразимом звуковом обаянии. Подобные уступки тому, что можно назвать «наслажденческим» подходом к музыке, бывают вкраплены в общую ткань спиваковского исполнения небольшими дозами; выполненные к тому же с неизменным вкусом и мастерством, они не вызывают раздражения или, тем более, активного протеста, а большой частью публики и вовсе принимаются с восторгом. Но не опасно ли это? «Волны наслажденчества» способны распространяться на все более обширные области и могут даже стать господствующими в интерпретации целого сочинения, как то случилось в недавнем исполнении Спиваковым и его постоянными партнерами шубертовского «Forellen-Quintett», где артисты, соперничая друг с другом в обворожительном сладкогласии, мало-помалу погрузили зал в состояние блаженного оцепенения. Не думаю, чтобы таков был их замысел, — скорее упоение инструментальной свободой, головокружительной легкостью музицирования переросло в своего рода исполнительскую «эйфорию».

Но, конечно же, не только красота звука определяет сегодняшнюю чрезвычайную популярность Спивакова. Главная причина в том, что его искусство в наибольшей мере обращено к непосредственному чувству слушателя; оно не рефлексирует, не воспаряет к идеальной духовности, не ораторствует; оно насыщено земным и очень человечным теплом, которое не всякому художнику удается сохранить в наш электронный век. Хотя Спиваков и вырос «на брегах Невы», его игру «северной» никак не назовешь, скорее она по-южному теплокровна, в ней струятся горячие жизненные соки. Я бы назвал ее и чувственной, имея в виду особую «чувственную одаренность» (выражение Т. Манна) Спивакова —

обостренное ощущение чувственно-пластической красоты мира, одним из воплощений которой является, хотя бы отчасти, и музыка. Иногда в игре скрипача ощущается и элемент чувствительности. И не случайно одним из вершинных его достижений представляется исполнение старинной итальянской музыки: в особенности эти adagio, где чувство, сильное в своей первозданной дельности, не подточенное рефлексией, не разрушенное иронией, выражает себя открыто и безбоязненно, без суеты и торопливости, уверенное в своей величайшей эстетической ценности. Ведь понятие «чувствительность» отнюдь не всегда было уничижительным, и Спиваков возвращает ему его первоначальное значение. Можно без конца слушать проникновенное пение его скрипки в медленных частях концертов Торелли или Альбинони — оно трогает до глубины души!

Поразительна эта способность артиста полностью захватить внимание слушателя при столь длительном пребывании в одной эмоциональной сфере. Здесь ведь нет ни контрастов, ни развития (в нашем нынешнем понимании), гармоническое и фактурное окружение элементарны, — ничего, кроме мелодии, которая тоже, на наш сегодняшний, избалованный романтиками слух, кажется подчас недостаточно индивидуализированной, чересчур «общей». Но руки Спивакова придают ей необычайную пластическую красоту. Когда мы слышим слово «виртуоз», в представлении непроизвольно возникают ошеломляющая пальцевая техника, сверкающие штрихи, победительный темперамент. Есть все это и у Спивакова, и все-таки его хочется назвать виртуозом звука. Каким бы особым даром ни наградила его в данном отношении природа, нельзя не воздать должное и его собственным заслугам и труду его учителей. Подобно глине в руках скульптора, звук под смычком Спивакова способен к разнообразнейшим модификациям. Кажется, нет предела его гибкой пластичности. Иногда (в том же Концерте Торелли, в Adagio из гайдновского C-dur’нoгo Концерта) он настолько истончается, что становится просто страшно за, его существование: вот-вот оборвется хрупкая, прозрачно тонкая линия мелодии — но нет, звук продолжает струиться, и притом сохраняет и теплоту, и эмоциональную насыщенность. Неподражаемо скрипичное bel canto Спивакова в Cantabile Паганини, где полетность звука сочетается с полнейшей агогической свободой и непредсказуемостью фразировки.

Спиваковская фраза вообще нередко выходит за рамки логики, не подчиняется ей, отчего его решения иногда кажутся неожиданными, порой даже парадоксальными. Это относится и к чисто технологической стороне дела. Спиваков очень многое играет не так, как вес особенно в штриховой сфере. Но, как правило, неожиданность тех или иных решений на поверку оказывается глубоко оправданной, к

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Г. Шохман

Слушая Владимира Спивакова

Содержание