Г. Эрнесакс

...К его музыке мы будем возвращаться снова и снова

...Лицо Шостаковича чаще всего носило аскетически строгое, порой даже суровое выражение. Казалось, он вовсе не замечал того, что происходит вокруг. Тем не менее он не только был в курсе всех важных событий современности, но никогда не забывал и не путал имен людей, с которыми общался, а его острый взгляд проникал в самую душу собеседника.

Как у каждого человека с мировой славой, у Шостаковича была беспокойная жизнь: многие хотели побеседовать с ним, взять у него интервью; находились и такие люди, которые искали встреч лишь для того, чтобы потом иметь возможность прихвастнуть: «Я сказал ему это в лицо», или «Шостакович сказал мне, что...», или «Шостакович меня похвалил». Он должен был охранять себя от всего этого, сознавая, каким весом обладают его слова. Он знал, что каждое его слово как бы рассматривалось в лупу и иногда могло быть слишком преувеличено, — здесь у него уже имелся большой опыт.

Очень интересно было наблюдать за ним во время спектаклей, концертов, собраний. Мне удавалось это делать в течение десяти лет во время заседаний Комитета по Ленинским и Государственным премиям. Шостакович обычно приходил рано, инстинктивно (или сознательно?) стараясь избегать толчеи и спешки, а когда при обсуждении кандидатур он вставал и произносил хотя бы одну фразу, мнение всего собрания склонялось под весомостью этих слов. На концертах выражение лица Шостаковича почти не менялось. Видно было, что он оценивал, анализировал и произведение и его интерпретацию — ведь сам композитор был одновременно и творцом и исполнителем. Иногда его рука машинально акцентировала что-то, пальцы проигрывали какое-то место. Если исполняемое ему нравилось, он слушал внешне спокойно, неподвижно. Когда же возникали какие-то «перебои», уголки его губ начинали вздрагивать, а рука поднималась к затылку или к очкам или плотно прижималась ко рту. Посторонний человек вряд ли смог бы понять по лицу композитора, нравится ему произведение или ему хочется поскорее покинуть зал. Однако, глубоко уважая своих коллег, он никогда не уходил из зала или кабинета во время прослушивания музыки.

Когда Шостаковичу самому приходилось вести заседание, работа протекала быстро и плодотворно. Он прилежно выслушивал всех выступающих, несовпадение чьего-либо мнения с собственным его нисколько не смущало. В выступлениях Шостаковича, всегда очень убедительно аргументированных, ощущались глубокая культура и неизменно доброжелательное отношение к людям.

Никогда не случалось, чтобы он похвалил или раскритиковал кого-нибудь без всякой на то причины. Он всегда был справедливым судьей, судьей честным, искренним, беспристрастным. Его слова имели значение при решении не только музыкальных проблем, но и при обсуждении произведений изобразительного искусства; он был сведущ также в вопросах литературы.

Ныне остро стоит вопрос об охране окружающей среды. Шостаковича он тоже глубоко волновал, хотя в несколько другом аспекте. В его выступлениях чувствовалось волнение по поводу «чистоты среды» музыкальных радиопередач и вообще музыкальной атмосферы.

...Помню, как несколько лет тому назад один певец нашего хора пришел на репетицию с интересной новостью: из газеты узнал, что Шостакович пишет крупное произведение для мужского хора. Мы с напряжением ждали, каким оно будет. На все вопросы был получен ответ, когда пришли ноты с посвящением автора нашему коллективу. Это была «Верность» — восьмичастный цикл на слова Евгения Долматовского.

Поначалу изучение цикла не представляло особых трудностей, но в процессе работы выяснилось, что произведение требует много времени и сил. Разумеется приблизиться к авторскому замыслу можно было лишь исполнением произведения на языке оригинала. Довольно высокая тесситура партий предъявляла ко всем артистам очень серьезные требования в смысле точности и выразительности интонации. Несколько раз брали «time out», отдыхали и снова начинали. Мы не имели права дать «положить себя на лопатки». Но вначале именно так и получалось.

Музыкальный язык Шостаковича казался нам чересчур оркестровым. У нас не было соответствующего опыта. Давно находившаяся в нашем репертуаре часть «Когда закончилась война» из оратории «Песнь о лесах» сравнительно легче поддавалась интерпретации. Большие затруднения вызывала тонкость темповых и образных контрастов между частями «Верности». (Забегая вперед, скажу, что из-за

этого мы осуществили перестановку частей — разумеется, с согласия автора.)

Шостакович приехал за несколько дней до премьеры, чтобы высказать свои пожелания и дать коллективу возможность учесть их. Нас интересовали любые детали, которые способствовали бы наиболее яркому выражению идеи автора, но, зная его скромность, мы опасались быть навязчивыми.

Не сказал бы, чтобы мне было легко. Нам до сих пор еще не приходилось отшлифовывать произведение такого крупного мастера в его присутствии. Шостакович слушал сосредоточенно. О подчеркнутой эмоциональности реакции, присущей некоторым авторам, не было и речи. Казалось, композитор с интересом следил за воплощением своих музыкальных мыслей. Я внимательно прислушивался к его словам, стараясь угадать невысказанное. Замечаний было немного, но все — конструктивные и точные. Причем некоторые из них высказывались позже, не на репетиции, а в непринужденной беседе за чашкой кофе.

Дни репетиций очень сблизили нас. Мы ощутили простоту и дружеское отношение Шостаковича — это и было проявлением его человеческого величия. Если обычно мы видели Шостаковича серьезным и строгим, то иногда он озарял нас солнечным лучом юмора. Все это придавало нашей работе торжественность и оживленность.

Автор скромно принимал восторг публики на премьере «Верности». После концерта, в репетиционном зале, поднимая бокалы, коллектив дал обещание продолжить работу над произведением. Композитор же высказал желание ближе познакомиться с мужским хором как с инструментом, недостаточно ему известным. Эти слова подавали надежду, что Шостакович еще будет писать для нас.

Мне помнятся несколько часов, проведенных с Шостаковичем в Кадриорге во время его пребывания в Таллине. Он трогательно относился к природе, с глубоким сожалением говорил о животных, погибших во время съемок одного фильма. Неожиданной была реакция Шостаковича во время разговора о чудесных белках Кадриорга. Он вдруг стал мрачным.

— Ведь они, как крысы...

— Почему же?

— Знаете... Ленинградская блокада... Голод...

Стало ясно.

...Будучи в гостях у хора педагогического института, Шостакович, увидев шведские стенки, спросил, где их можно достать. Ему было, оказывается, строго предписано систематически заниматься гимнастикой, и он хотел получить эти снаряды для своей городской квартиры и дачи. На таллинской мебельной фабрике «Стандарт» выполнили его желание. Особенно разговорчивым он оказался во время визита к хорошо известному ему Роману Матсову — живо рассказывал случаи из жизни музыкантов, о своей учебе и учителях. Когда же его возили по окрестностям города и предложили показать лесное кладбище, он воспротивился: «Ни в коем случае! Никаких соприкосновений со смертью...»

К московской премьере «Верности» мы успели глубже вникнуть в смысл произведения, хотя нельзя сказать, чтобы исполнение нас вполне удовлетворяло. После московского концерта мы вместе с Вельо Тормисом были приглашены в гости к автору. (Шостакович высоко ценил музыку этого композитора. Позже, когда произведения Тормиса были представлены на соискание Государственной премии СССР, он оказал им горячую поддержку.) Атмосфера царила непринужденная, и Дмитрий Дмитриевич стал разговорчивым и веселым. Потом мужчины сняли пиджаки, и музыкальным шуткам не было конца.

Еще мы встречались в Пярну, где Шостакович проводил лето, на следующий год после премьеры «Верности». Мне представился приятный случай предложить Шостаковичу свою помощь в качестве шофера, чтобы навестить Неэми Ярви, отдыхавшего в окрестностях Пярну. Был прекрасный летний день. Для поездки я приготовил много кинопленки. Позже выяснилось, что изображение расплывается. Вероятно, какая-то деталь в аппарате плохо сработала. Ужасно досадно!..

Шостакович был из тех немногих великих людей, которые, несмотря на немыслимую занятость, вовремя отвечают на все письма и выражения признательности. Приезжая в Москву, мы приносили ему пластинки с записями эстонской музыки и уже на следующий день слышали от него отзывы.

Удивительная сила заключалась в этом человеке. Мало кто сочинял так систематически, изо дня в день. А сколько он успел совершить как гражданин, коммунист, народный депутат, председатель различных комиссий, участник движения в защиту мира!

...Двадцатое столетие продолжается. Однако уже теперь можно с уверенностью сказать, что содержательнейшие страницы музыки этого столетия связаны с именем Шостаковича, и к его музыке мы будем возвращаться снова и снова.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Г. Эрнесакс

...К его музыке мы будем возвращаться снова и снова

Содержание